Дед Митяй

— Дмитрий Никанорович, как вы можете прокомментировать случившееся?

Почесав заросшую щеку, дед Митяй со вздохом уточнил:

— Так это… а матом нельзя?

— Не желательно. Но если не сдержитесь, не переживайте — мы все лишнее вырежем.

— Не знаю тока, с чего начать?.. — нерешительно мнет узловатые пальцы.

— А вы начните с начала.

— Так это, вчера не спалось мне. Муха брехал, как полоумный. Ну и я выглянул посмотреть…

— И увидели нашу Любовь?

— Ага, цензура, ее! Это я цензура сегодня тока узнал… А вчера помстилось мне, что ад разверзся, и эта тварина цензура прямиком оттудова и сбёгла! Глазищи — во! Лапы — во! Туша огромная мохнатая, а на башке рога! Цензура.

— Сложно в это поверить…

— Так это, и я о том же! Я как увидал, чуть не обоср… цензура гхм, простите, едва душу не отдал! Думал, это по нее, грешную, пришли! Цензура. Еще и Филлимониха, дура старая, все каркала, что допьюсь до чертей… Накаркала цензура.

— Что же дальше было?

— Да только я за ружжо схватился, тварь исчезла. Цензура. Я к образам, в колени бухнулся, молил не губить меня окаянного. Зарок дал — не пить больше! А сегодня… едва цензура не помер со страху, когда оно снова явилось. — Дмитрий Никанорович экспрессивно размахивает руками. — Рожа черная, глаза вытаращены, когти на меня нацелило… Цензура. Думал, всё, цензура, пришел твой час, Митяй. Перекрестился, а оно мимо меня проскочило. Слету на забор взгромоздилось, вцепилось в него когтищами, цензура. Да только Муха мой не из трусливых. Цепь порвал, и давай лаять. Ну оно и не удержалось долго, сверзлось на ту сторону… Завыло так пронзительно, аж до печенок проняло. Цензура. А там уж я и речь человеческую услыхал…

— Стало быть, Любовь пробежала мимо вас, запрыгнула на забор и с него же свалилась? Так?

Почесав затылок, дед Митяй пожимает плечами:

— Выходит, мил человек, что так. Только я не сразу в ней девицу-то признал… уж больно грязна была.

— А что у вас там за забором?

— Так это, хрюшки у меня. Навоз ихний туда

Любовь

Погрузившись в воду по самый подбородок, предаюсь самому неблагодарному для писателя делу.

Меланхолии.

В таком состоянии «ни петь, ни танцевать» не хочется.

Настроение мое смылось еще с первой порцией воды, после того, как Морозов милостиво предложил услуги своей ванной.

Помяни черта.

— Люб, можно? — Стукнув костяшками, Демьян вошел, мало утруждая себя правилами приличия.

— А если бы я была голая? — лениво кручу рукой в кружевах из белой пены.

Пахла она просто изумительно — клубникой.

Я же, по своим ощущениям, до сих пор фоню дерьмом.

— Неужто в своей страшной шубе залезла? — Демьян вскидывает вверх брови.

— Ага. Ее теперь только сжечь. Напалмом, как биологическое оружие, — убито резюмирую.

Только мне так могло повезти — наглотаться сажи, залезть от испуга на забор и свалиться в кучу навоза.

Шубу и шапку можно просто выкинуть, я их после такого купания не надену, даже если мне деньги предложат.

Теткины «прощайки», возможно, стоило бы отмыть, но я лучше новые ей куплю.

— Не кисни, Тишина, — нарушает тишину Демьян и отлипает от косяка. — Какое бы дерьмо не случилось в жизни, главное же что?..

— Что? — поворачиваю к нему голову.

— Кто тебя из него вытащил!

Когда я сидела там и рыдала, на помощь ко мне пришел именно Демьян.

Не побоявшись испачкаться, перемахнул через забор, выдернул меня, как репку, и приволок к себе.

И что самое интересное — Демьян не зубоскалил на тему моего факапа. А просто молча помог избавиться от верхней одежды и проводил в ванную.

Зато теперь докапывается до меня:

— Так ты там голая или нет?

— Отстань, старушка, я в печали.

Стрельнув взглядом на мою грудь, Морозов пристраивается рядом с джакузи.

Прямо на пол.

— Давай, признавайся, Тишина, у тебя там третья сиська? — На его губах расцветает шкодливая улыбочка.

Кто о чем, а голый — о бане!

— Пошляк, — фыркаю и брызгаю на него водой.

Мою ладошку тут же ловят, и я не спешу вытягивать ее из плена горячих пальцев.

— У-у-у, кому-то пора на берег! — Морозов сжимает мою кисть. — Вон уже кожа сморщилась. Еще немного, и я тут курагу буду вылавливать…

— Еще немного, и я тебе скормлю мыло, — лениво грожу. — Ай!

В ответ мои пальцы прикусывают, и это так приятно, что мне становится жарко.

— Ладно тебе, третий час уже пошел, как ты здесь откисаешь.

Демьян при этом смотрит на меня так, будто сам бы с удовольствием присоединился.

А что?

Размеры джакузи позволяют с комфортом устроиться здесь не только Морозову, но и позвать на огонек Ульянку и выдуманного любителя тройничков.

— Тебе воду жалко? — вздыхаю и тянусь к гелю для душа.

Пена опасно скользит по коже груди, но все в рамках приличий.

А вот осязаемый взгляд Демьяна очень неприличен. И он тоже ползет по мне, прижигая самые пикантные места.

И пена с водой уже не кажутся мне надежной преградой.

От Морозовского взгляда, как от гамма-излучения, спасет только толстый слой бетона.

— Тогда можно к тебе? — Обнаглевшая лапа касается моего колена, ведет по нему выше, слегка сжимая бедро.

— Облезешь! — луплю по руке Демьяна, пена летит в разные стороны. — И вообще, выйди, мне надо еще раз смыть это с себя.

— Да на тебе скоро кожи не останется! Давай я лучше тебе массаж сделаю…

— Морозов! — бросаю на него сердитый взгляд. — Сделай себе массаж…

— О, ты не поверишь, сколько раз я уже себя «помассажировал», фантазируя о тебе, — перебивает меня, похабно двигая рукой и прикрывая при этом глаза.

— Иди Ульке это расскажи! — шиплю. — И дай мне спокойно здесь утонуть!

— Не ревнуй, Очкастая! Хотя, нет, ревнуй! Только не сильно, у меня на тебя большие планы!

— Кобель!

— Ну тебе же нравится, признай! — И снова этот жаркий взгляд из-под ресниц.

— Ни капельки! — погружаюсь в воду почти по самую макушку, когда слышу ехидное над ухом:

— Врушка.

И остаюсь одна.

С колотящимся сердцем, растрепанными нервами и вскипевшей от жара водой.

Ну не дура ли?

Хозяина дома я нахожу в гостиной перед незажженным камином.

Красиво, наверное, сидеть перед ним и пить глинтвейн. А может, читать книгу… или заниматься любовью в отблесках живого пламени.

Вот о последнем думать не стоило.

Потому что мое воображение в ту же секунду подкинуло парочку горячих сцен с Морозовым и мной в главных ролях.

Щеки тут же потеплели, а внизу живота скопилось напряжение.

Я вдруг почувствовала себя снова глупой девчонкой, в тайне мечтающей о поцелуе с принцем.

Вот только принц перецеловал уже кучу принцесс. И даже жаб.

А мне, дуре, все равно хочется…

Нерешительно замерев в проходе, любуюсь мужчиной, в которого превратился тот самый ветреный принц.

И сердечко мое тарахтит, и пальцы дрожат, стягивая туже узел халата, который мне до самых пят. И губы непослушно выдыхают:

— С-спасибо. Мне… — горло пересыхает, когда Демьян оборачивается. Его взгляд скользит по моим ногам, бедрам, груди, и в комнате становится жарко. — Мне, наверное, пора?

Почему это звучит, как вопрос?

— Оставайся, Люб, — впервые слышу у него просительные интонации. — Тебе понравится.

— Это такой подкат?

— Это предложение. Какой твой положительный ответ? — И снова обжигающий взгляд.

Качаю головой.

Я не сомневаюсь, что мне понравится.

А что мне потом делать со своим глупым сердцем? Кто потом его будет реанимировать?

— Не могу. У меня там куры…

— Уже проверил и покормил. — Демьян делает шаг ко мне.

— Кинг…

— Если это ушастый увалень, то я его выгулял и налил в миску свежей воды. — Еще пара шагов. Руку протяни и коснешься крепкой мужской груди.