И так по кругу.

Но эти сны делают главное — они продавливают время. Каждый черный провал приближает меня к той точке, когда все станет известно.

И от этого — мороз по коже.

Так проходят первые сутки.

Раннее утро.

Сначала — сизая полоска за окном, потом — жёлтые блики на потолке. Солнце величественно выплывает из-за многоэтажки напротив, слепит, вызывая зуд под веками.

В распахнутое окно пробирается ветер, слышны гудки машин и пение птиц.

Мир просыпается, а мой уже давно сошел с орбиты. Потому что во мне клубится тревога.

Она заполняет грудную клетку, как тяжёлый газ, вытесняя воздух.

Демьян. Дёма.

Где ты?

Что с тобой?

Пожалуйста, найдись! Напиши, позвони, скажи мне, что с тобой все хорошо!

Мой безмолвный крик летит в пустоту, а ноги подкашиваются. Оседаю на стул, кладу голову на столешницу и гипнотизирую телефон.

Он лежит рядом, темный и немой. Я беру его в руки, экран вспыхивает, но ничего нового.

Только тишина.

Я не знаю, в какой момент в доме с начала появляется Тим. Брат тихо гладит меня по плечу и уводит тоскующего Кинга на прогулку.

Следом появляется моя мама. Она шумно причитает и гремит посудой, а потом кормит меня куриным бульоном.

И я на этот раз не возражаю и не мечтаю от нее сбежать. Наоборот, вцепляюсь в нее, как в спасательный круг.

Вою, уткнувшись в теплое и пахнущее домом плечо, а ее рука гладит меня по волосам, как в детстве.

Я плачу, выплескивая наружу весь свой страх, а мама медленно качает меня в объятиях. И от этого на сердце становится легче.

Вечер.

Телефон звонит неожиданно, заставляя меня вздрогнуть. На экране — незнакомый номер, но мое сердце вдруг трепыхается с перебоями, а ладони вмиг потеют.

— Алло? — мой голос дрожит, как и мои пальцы, которыми я стискиваю со всей силы телефон.

И вдруг...

— Люба...

Это ОН.

Я падаю на колени, рыдая так, что не могу вымолвить ни слова.

— Живой... — только и могу прошептать.

— Конечно, живой, — его голос слабый, хриплый, но такой родной. — Ногу сломал, ключицу... балкой придавило.

Я всхлипываю в трубку, представляя его боль, его страх.

— Все будет хорошо, — шепчет он. — Ты только... береги себя.

— Я беременна, — выпаливаю, захлебываясь слезами радости и облегчения. — Дёма, ты слышишь? У нас будет маленький! Ты… ты рад?

Боже, да что я несу?! Но, кажется, я уже не отдаю себе отчета.

А вдруг он его не хочет?! А если что-то произойдет? А если… если… если…

Тихий смешок в трубке останавливает мою внутреннюю истерику.

— Рад, любовь моя. Не плачь и береги нашего малыша.

В его голосе — такая нежность, какой я никогда не слышала. И в этот момент я понимаю — все будет действительно хорошо.

Потом будет долгая реабилитация.

Будет мой токсикоз и гастрономический экстаз от персиков с салом.

Будет мой громкий крик на всю машину, когда малышарик первый раз пошевелится у меня в животе, а Демьян вдарит по тормозам и будет сидеть рядом, растерянный и счастливый. Но это все потом.

А сейчас — просто его голос в трубке, и слезы облегчения на моих щеках.

Демьян

Боль — первое, что приходит в сознание.

Тупая, размазанная по всему телу. Голова гудит, будто в нее залили отработанное масло, и теперь кто-то изнутри черепушки долбит перфоратором.

Глубокий вдох на секунду выносит меня из сознания. Грудную клетку зажало в гигантских тисках, а ребра… ребра точно переехали бульдозером.

Несколько минут лежу неподвижно, гадая, что еще выкинет мое тело.

Последнее, что помню — запах гари, вой сирены, а потом что-то придавило меня к земле, и мир померк.

Черт.

Пытаюсь пошевелиться, и правая нога тут же отзывается резким уколом, а плечо… бля, это вообще отдельная история!

Зажмурившись и сцепив зубы, пытаюсь не завыть во весь голос, а только дышу часто-часто… про ребра помню, ага.

— Живой, богатырь? — раздается хриплый голос.

Приоткрываю один глаз — передо мной маячит мой бригадир, Алексей Михалыч. Лицо, как всегда, будто вырублено топором: морщины глубокие, как трещины на старом асфальте, глаза узкие, прищуренные — привык всматриваться в горизонт, в дождь, в снег… ну и иногда в такой вот пиздец.

— Жив… — выдавливаю из себя.

Получается неразборчиво — язык ватный, липнет к нёбу, связки скрипят, будто я неделю орал в трубу.

— Ну и хуево же ты выглядишь, ядрена кочерыга, — констатирует он, откидываясь на стул. — Хотя могло быть и хуже. За мои тридцать лет вахты, бывало, и не так людей калечило. А нога и ключица, заживет, как на собаке… Матери твоей только что отзвонился, доложил.

Сердце екает. А Люба?! Ей никто не сказал!

Забывшись, пытаюсь приподняться, но тело отвечает резкой болью. Перелом ключицы — это, блядь, как будто тебе в плечо вбили арматурину и теперь каждый вдох, как удар кувалдой.

— Лежи уж, герой, — бурчит Михалыч и протягивает стакан воды. — На-ка, вот, попей.

— Телефон мой дайте, — прошу.

— Да где ж я его сейчас найду, — бригадир разводит руками. — Говорю ж, матери твоей все передал. Что ты в больнице. Что живой. Ну и что покоцанный малёха, а больше-то нихуя и не надо знать. Родня там… ты здесь, нервы одни только. А потом уж доктора все разжуют.

Я закрываю глаза. Представляю мою Любовь — бледную, с трясущимися руками, с глазами, полными страха.

Она была такой, когда провожала меня на тот долбаный рейс.

А я только отмахивался. Ну чего сопли разводить? Все ж хорошо. Работать надо, потому что «проект горит», потому что деньги и «ну еще один вахтовый, и все».

— У меня… там, девушка… переживает, — выдыхаю рвано. — Дай позвонить, Михалыч, ну!..

Бригадир задумчиво смотрит на меня, хмыкает в усы:

— Девушка у него… Ядрена кочерыга, раньше чего молчал?

А потом он достает из кармана телефон и сует мне в здоровую руку.

— Звони. Сейчас. Пока она не поседела вся.

Я набираю номер. Рука дрожит.

Один гудок. Два.

Люба, возьми трубку!

— Алло? — шелестит тихо. Ее голос, срывающийся, хриплый.

— Люба...

Слышу громкие всхлипы, сердце рвется от того, что она сейчас там одна. А так хочется обнять…

— Живой... — шепчет.

— Конечно, живой, — успокаиваю ее. — Ногу сломал, ключицу... балкой придавило.

Люба там ревет.

— Все будет хорошо, — обещаю. — Ты только... береги себя.

— Я беременна.

Замираю. Осознание запаздывает на доли секунд, а потом накрывает.

Пульс подскакивает, сердце ошалело лупит по моим несчастным ребрам, а мне срать. Срать на боль, потому что…

Потому что Люба ждет ребенка! Нашего ребенка!

— Дёма, ты слышишь? У нас будет маленький! Ты… ты рад?

Пересохшие губы трескаются, когда я улыбаюсь. Радость переполняет меня, и я тихо смеюсь.

У нас будет бейбик!

— Рад, любовь моя. Не плачь и береги нашего малыша, — тихо прошу.

Телефон отключается, разрядившись.

Но главное мы с Любой успели друг другу сказать.

Мысленно прошу ее чуть-чуть потерпеть, а сам все еще варюсь в необычных ощущениях.

Эйфория. Счастье. Любовь.

Лежу, счастливый дурак, и улыбаюсь, глядя в потолок.

И люблю. Каждой долбанной клеточкой тела люблю мою Мозгоебовну.

Люблю нашего еще не родившегося человечка.

А самое главное, больше не хочу, чтобы она вот так ждала и плакала.

Из-за меня.

Блять.

Это первое, что приходит в голову, когда понимаю масштаб пиздеца. Не пафосное озарение, не поэтичное прозрение — просто тупое и емкое «блять».

Потому что вот оно — я лежу на койке в больничной палате, нога от паха до самых пальцев в гипсе, ключица сломана, а в голове крутится только одно: «Люба ждет. Люба беременна. Люба двое суток не спала из-за меня».

И самое пиздецовое, знаете что?