— Нет! — Лика злобно подпрыгивает на мяче. — Опять придет, будет тут командовать. Медсестры от него уже шарахаются, а он заладил «сделайте что-нибудь». А уж после того, как он сказал: «Дыши, солнышко», я поняла, что сейчас его сейчас придушу.

Я смеюсь и присаживаюсь на стул рядом.

— Ну хоть не «зайка».

— Он и это говорил!

За дверью вдруг раздается вопль, и я испуганно вздрагиваю.

— Соседка моя, — быстро говорит Лика и тихо признается: — Мне страшно, Люб.

Я беру ее за руку.

— Ты справишься, Лик. Я верю в тебя.

— Ну да. Как сказал акушер: «Обратно-то уже не отыграем, рожаем и радуемся жизни», — она хмуро сжимает кулаки. — Вот рожу, потом убью Германа и уж после порадуюсь.

— Скучать ведь будешь, — поддразниваю я.

— Это точно… ой, начинается! — Лика кривится от боли, монитор истошно пищит, а в палату заходит медсестра.

Когда через шесть часов истошных криков, угроз в адрес всего мужского рода и обещаний «никогда больше не заниматься сексом» наконец раздается пронзительный детский плач, я почти падаю от усталости.

В мозгу прочно укоренилась фраза из песни: «Это был увлекательный аттракцион…»

Мне кажется, я всю ночь грузила вагоны, руки до сих пор дрожат, когда выхожу в коридор.

Там уже расхаживает в нетерпении новоявленный папаша — ну кто бы сомневался, что он сюда не пройдет.

— Как она… они? — бросается ко мне.

Но прежде, чем я успеваю ответить, из бокса выходит акушерка и выкатывает колясочку с завернутым в пеленки комочком.

— Градова? Ну тогда пойдемте, папочка, знакомиться, — объявляет она и всовывает в руки Германа кряхтящий сверток.

Тот неловко берет ребенка, но акушерка быстро поправляет руки в подобии колыбели.

— Ну привет, красавица, — Герман с затаенной нежностью смотрит на личико своей дочери, а я улыбаюсь, и даже кажется, что усталость отступила.

Малышка, сейчас больше всего похожая на кабачок, очень внимательно вглядывается в лицо Германа, а потом забавно выворачивает нижнюю губешку… и издает сердитый вопль.

— Вылитая мама, не успела на свет появиться, а уже что-то требует, — с умилением говорит Герман.

А я прикусываю губу, стараясь не засмеяться, вспоминая, как Лика потребовала сделать не менее сотни кадров с Варюшей.

Любовь

Деревня встречает нас тишиной и морозом.

В доме Демьян первым делом растапливает камин, а я иду выгулять заскучавшего Кинга.

Не успеваю отморозить себе нос, когда Морозов выходит во двор и молча забирает у меня поводок.

— Иди отдохни, мы тут сами управимся, — подталкивает меня в сторону крыльца.

В его голосе я слышу ту же усталость, что чувствую сама.

Благодарно улыбаюсь и, едва переставляя ноги, плетусь к нему домой.

В камине огонь трудолюбиво пожирает поленья, наполняя комнату уютным треском. Тени на стенах рисуют таинственные узоры.

Присаживаюсь на диван и смотрю на танец языков пламени.

Сегодня случилось самое настоящее чудо.

Было очень страшно, волнительно, но оно стоило того.

Маленькая жизнь пришла в этот мир, чтобы сделать его чуточку лучше.

Чувствую теплую тяжесть под ребрами — будто внутри поселилось что-то важное и хрупкое.

Прижимаюсь щекой к подушке и незаметно для себя проваливаюсь в сон.

Просыпаюсь от того, что затекла рука. Неловко вытаскиваю конечность из-под себя и бросаю взгляд на спящего в кресле Демьяна.

Мягкие блики живого огня сглаживают черты его лица, делая беззащитнее.

«Я люблю его» — вспышкой проносится в голове.

Мое сердце пропускает удар, а потом ритмично и уверенно отбивает «люб-лю».

Люблю. Глупо. Безрассудно.

И даже вопреки. Вопреки тому, что по его мнению мы не способны вместе создать что-то такое же прекрасное, как маленькая Варя.

На глаза вдруг наворачиваются слезы, в носу щиплет. И я поспешно стираю влагу в уголках глаз.

Моя возня будит Демьяна.

— Уже не спишь?

Глупый вопрос. Но я просто на него киваю, пока не способная обрести голос.

Демьян встает с кресла и присаживается ко мне.

— Чего слезы льем?

От него не укрывается мой расстроенный вид.

И я лгу:

— Это я от счастья.

Или не лгу. Я рада за подругу.

— Тогда предлагаю обмыть пяточки, — с этими словами Морозов скрывается из гостиной, возвращаясь уже с бутылкой шампанского, двумя бокалами… и клубникой!

— Лёня отдал, — хмыкает и верно понимает мой взгляд.

Я сижу, поджав ноги, и смотрю, как Демьян снимает фольгу и скручивает мюзле. Пробка вылетает с глухим хлопком, пена медленно с шипением заполняет бокалы.

— Ну, за Варвару Германовну!

— За нее.

Хрусталь мелодично звенит, когда мы тихонько чокаемся.

Я пригубливаю шампанское и заедаю кислинку сладкой ягодой.

Смотрю на огонь в камине, а потом на его отблески в Демьяновых глазах.

Он ловит мой взгляд, топит в своей нежности, снова сбивая меня с настроя «просто друзей».

В голове шумит, пузырьки щекочут нёбо и пощипывают язык.

«Как мне вести себя дальше?» — гадаю, пряча невысказанный вопрос за ресницами.

А потом Демьян ловко перехватывает мой опустевший бокал и ставит его на стол.

Мои пальцы оказываются в плену его ладони.

— Ледяные… Замерзла?

Демьян перебирает нежно каждый пальчик.

— Нет, — выдыхаю, млея от этой ласки.

— Врешь.

И снова этот горящий взгляд.

Он растирает мою ладошку, согревает горячим выдохом, и от этого простого жеста у меня у самой перехватывает дыхание.

— Люб… — Демьян говорит тихо, только для меня.

Я не дышу.

— Ты сегодня настоящий герой. Даже ни разу в обморок не хлопнулась…

Я фыркаю, бью его по плечу, но он уже тянет меня в объятия.

От него пахнет антисептиком, дымом, морозом и чем-то еще — таким родным, таким притягательным, просто «им».

Демьян больше не хохмит, а я слушаю стук его сердца.

Тишина между нами теплая, живая.

Не та тяжелая, что давила в приемном покое, рожденная из его самоуверенности и моей обиды.

Отрываюсь от груди и смотрю на его профиль в свете огня — скулу, линию подбородка, шрам над бровью, который он получил бог знает где.

— Давай попробуем, — вдруг тихо произносит Демьян.

Я замираю.

— Что... попробуем? — лепечу непослушными губами.

Он поворачивается ко мне. В темноте его глаза — как два уголька, мерцающих отблесками огня.

— Быть вместе. По-настоящему.

Я резко выпутываюсь из объятий и одним махом осушаю бокал.

Шампанское внезапно кажется кислым, а мои пальцы дрожат.

— Но ты… ты же сказал, что у нас нет будущего! — прорывается из меня обида.

Демьян встает и вышагивает передо мной, ероша волосы на затылке.

Я слежу за каждым его шагом с нарастающим напряжением.

Полено в камине издает громкий треск, искры летят во все стороны. Я вздрагиваю, потому что сама готова заискрить, как бенгальская свеча.

— Черт, — Демьян присовокупляет парочку ругательств позабористей. — Это какой-то лютый пиздец… Как дети, ей богу. Люблю-не люблю…

— Дём, — тихо зову.

Я хочу сказать, что не нужно.

Если он не готов, мне хватит и просто быть с ним рядом столько, сколько мы сможем… или до того момента, пока я не захочу его прибить и закопать в сугробе.

— Бля, что ж так сложно-то все!.. — психует, трет лицо, а потом хватает меня за плечи. — Нравишься ты мне, Очкастая! Поняла? Очень. Блять. Нравишься!

— Не называ… — начинаю возмущенно, но он не дает договорить.

Выходит из гостиной, чем-то шуршит в прихожей и возвращается с телефоном. Сует мне в руки

— Звони!

— Кому? — оторопело смотрю на Демьяна.

Его решительный взгляд и упрямо выдвинутая челюсть сбивают меня с толку.

— А за кого ты там замуж собралась? — шипит язвительно, прожигая меня глазами до самого нутра. — Звони! Пора уже поставить гребаную точку над «i».