Шерше ля фам? Вполне может быть…

Прошуршав следом за братом, привалилась плечом к косяку.

Мелкая бестолочь вместо того, чтобы готовиться к экзаменам, нацепив огромные наушники, режется в стрелялку.

— Ну и кто она?

Сдвинув одно «ухо», Тимка озадаченно смотрит на меня.

— О чем ты сейчас?

— Не придуривайся, я тебя как облупленного знаю. Колись, что за девочка? Я ее знаю?..

— Из параллели… — выдавливает Тимка, при этом покраснев, как синьор Помидор.

— И давно вы с ней мутите? Ей восемнадцать есть? Я надеюсь, вы предохраняетесь? А то мама внукам, может, и обрадуется, но пипирку тебе за это бантиком завяжет..

— Блин, Люб, ну не будь ты такой!.. — восклицает брат и резко осекается.

— Такой сукой, ты хотел сказать?

— Козой безрогой! — Тимка обиженно выпячивает подбородок.

— Так что за девочка? У вас все серьезно? — не сдаюсь.

— Да! То есть нет! Черт! Ты ее все равно не знаешь… И про внуков… Она… она не такая. Она очень хорошая…

У-у-у, да тут у нас всё серьезно. Сеньор Помидор влюбился в хорошую девочку.

С сомнением оглядываю поникшего Тимку.

Мой лоботряс и вечный тусовщик втюрился…

— Она хоть знает о твоих чувствах? — подхожу и ласково касаюсь Тимошкиных волос.

Глажу, как когда-то в детстве, когда он долго капризничал и не мог уснуть.

— Знает, — еле слышно выдает Тим.

— И?

— Я очень надеюсь, что она тоже ко мне испытывает подобное… — произносит совсем убито.

— Бестолочь ты моя, — тихонько обнимаю худые, но уже по-мужски широкие плечи.

А давно ли ты сама влюблялась по-настоящему, Люб?

Очень давно. Но тогда на взаимность я и не рассчитывала.

— Зови ее к нам. Я что-нибудь придумаю, — проговариваю в макушку, а Тимка стремительно разворачивается ко мне.

— Люб! Спасибо!.. И прости меня! Ты не коза…

— Не коза, но сукой бываю редкостной, — со смешком щелкаю мелкого по носу. — Не дрейфь, прорвемся!

Когда вечером мне позвонила мама, моя голова пухла от бесплодных попыток продвинуться в написании книги.

— Тетя Зина загремела в больницу! С сердцем плохо стало. Любаш, может, съездишь проведать, гостинцев хоть завезешь? Сто лет ведь не виделись!

У маминой сестры я проводила каждое лето в деревне. Мы действительно давно с ней не виделись, я только передавала приветы и все обещала как-нибудь заглянуть…

А потом как-то так вышло, что то некогда, то машина сломалась, то болеем по очереди…

В больницу я поехала с утра, прихватив с собой пакет продуктов.

Тетя Зина на больничной койке выглядела такой уставшей и замученной, что я в первые секунды растерялась.

А где же вечно энергичная и голосистая женщина, которая успевала всё и всюду?

— Любонька, как выросла, девочка моя. Красавицей такой стала… А я вот приболела что-то, сердечко прихватило…

Присаживаюсь рядом.

— Ничего, теть Зин. Тебя тут мигом на ноги поставят, и всё будет хорошо. — Стараюсь вложить в голос побольше уверенности. — А я вот тебе фрукты привезла… тут и апельсины с яблоками, и манго, и маракуйя и даже питахайя…

— Да не стоило тратиться, детонька, — тетушка слабо улыбается. — Куда я эту твою питахарю дену?

— Витамины надо кушать! Чтобы поправиться… — Пристраиваю пакет рядом с тумбочкой. — Могу тебе вечером заказать что-нибудь вкусненькое из доставки. Как насчет мидий? Или нежного каре ягненка?

Тетя тяжко вздыхает:

— Да уж какие мне деликатесы? Диету держат тут, стол какой-то там у меня… Я уж просилась домой, но врач больно строгий. Нельзя, говорит. А как это «нельзя», когда у меня там курочки совсем одни остались?! Галюша наверняка не кушает толком. Да и Мурочку надо кормить… — убитым голосом произнесла тетя Зина и расплакалась.

— Ты только не расстраивайся. Тебе сейчас вредно нервничать, — я погладила тетю по морщинистой руке.

Не совсем поняла, что там за Галина у тетки обосновалась и помочь не может, но меня вдруг осенило.

Деревня, тихий зимний вайб, треск поленьев в печи… и я одна пишу свой роман!

Да это же прям то, что доктор прописал!

— Хочешь, я пока ты в больнице съезжу к тебе и за всем пригляжу? — предлагаю, и тетя тут же перестает плакать.

— А не сложно тебе, дочь?

— Ни о чем не переживай! — решительно киваю.

— Ой, Любонька, спасибо тебе! Только ведь изба у меня без всех этих современных удобств… и печку топить надо… и вода в колодце…

— Разберемся, — вкладываю побольше уверенности в голос. — Соседи на что?

— Так ведь разъехались все по городам, у нас зимой мало кто сейчас остается жить. Старики доживают век, молодежь нынче по Мальдивам и Таям ездит. Ильинишна у внуков гостит в Москве, а Кузьмич перебрался поближе к сыну. Внучков-то его я и не видала лет пять как… Нет, вру, младший в прошлом году заглядывал, когда дом перестраивали… А вот старшего давно не видать…

На последних словах у меня как-то нехорошо ёкнуло сердце, что я с сомнением поглядела на пустую больничную койку.

Давненько меня не посещали фантомные боли… Может, и мне тут со своим сердечком полежать?

Заверив тетю, что все будет хорошо, я отправилась домой собирать сумку.

Я, деревня, пустой дом, заснеженные поля и леса кругом…

Ну разве это не знак свыше?

Допишу рукопись, подышу свежим воздухом…

Что ж, дамы и господа, пристегните ремни безопасности, место прибытия — Лопухи.

Любовь

На город обрушилась метель и к утру превратила его в непроходимый снежный лабиринт.

Коммунальщики, не справляясь с горами снега, как обычно, разводили руками, мол, «никогда такого зимой не было, и вот опять!»

В автосервисах довольно потирали руки и считали будущую выручку, ожидая наплыва клиентов после дня жестянщика.

Моя Сузучка вдруг зажгла чек, и мне пришлось оставить верную японку во дворе дома и пересесть на сани тарифа «комфорт».

Хитрый грузин, увидев конечный пункт назначения, сумки, «коробку, картонку и ма-а-аленькую собачонку», собирался было отменить поездку, но после удвоения суммы спешно согласился, повеселел и даже прибавил погромче радио.

Всю дорогу я слушала красивые грузинские напевы, а Кинг преданно сопел рядом.

В Лопухи мы приехали, когда уже начало темнеть.

Я так давно здесь не была, что теперь с жадностью разглядывала окружающий пейзаж.

Судя по сугробам вокруг, погода знатно потрудилась, укутав в снежное одеяло деревья и дома, отчего последние казались какими-то игрушечными.

Ни одного прохожего нам не встретилось по пути.

Деревня, где я проводила каждое лето, в этот час будто вымерла.

Последние фонари остались на трассе, здесь же все было погружено в густые сумерки.

И только в аккуратных, будто сделанных из ваты домиках горел теплый свет и валил из труб дымок.

Мы крались к конечной точке маршрута почти по-пластунски, периодически вихляя по глубокой колее.

Кингуша, до этого мирно дремавший, засвистел носом и завозился у меня на коленях, всем своим видом намекая, что хорошему мальчику срочно нужно по нужде.

Прекрасно понимаю тебя, дружочек! Для меня тоже три часа стали тем ещё испытанием на прочность.

Когда до дома тетушки оставались какие-то жалкие сто метров, машина резко остановилась.

— Дальше ходу нэт, — с сочным грузинским акцентом произнес таксист, виновато разведя руками.

Нетерпеливо заерзав на сидении, я сначала с тоской оглядела снежные кручины, а потом перевела полный надежды взгляд на водителя:

— Но, может, как-нибудь все-таки проберемся поближе? — добавила в голос нотки профессиональной попрошайки.

Но грузин не повелся и сам не менее жалостливым голосом, чем мой, протянул:

— Нэт, красывая, нэ могу. Бодиши… я сильно извиняюсь, но нэ могу! Иначе встрянем здэс по самое брюхо. Кому тогда менэ толкать? Тебе, ламази?

Здраво рассудив, что одна я на своих шпильках многотонную махину из сугроба не вытолкну, со вздохом выбралась из теплого салона на мороз.