Внутри все еще бродил смех вперемешку с алкоголем.
Эта Галина точно не могла напечь мне пирогов и истопить баню.
Забираясь в постель, прихватив для тепла Кинга, я пьяненько прокручивала в голове события дня.
При воспоминаниях о голом Морозове мне вмиг стало жарко.
Ну каков же нахал! И ни капли стыда за свою выходку! Мало того, что потаскун, так еще и торчать будет под самым носом.
А у меня роман! И Эдвард с Матильдой! И куриный отряд во главе с Галиной Зинаидовной!
«Так что, кыш из моих мыслей!»
Утомленная внутренними разборками с Морозовым, я не заметила, как провалилась в сон.
Глава 19. Фенисимка
Демьян
— Жениться тебе надо, Демьянушка.
С улыбкой смотрю на Анну Никитичну, которую все давно по привычке зовут БабНюрой.
— Зачем жениться, БабНюр? Я и один неплохо справляюсь.
Укладываю последние поленья так, чтобы ей удобно было достать, а самое кривое распускаю на щепу.
— Такой хозяйственный… рукастый! Да я б сама за тебя пошла, будь мне годков двадцать!
— Да я вас и такую возьму, БабНюр! — Смахнув пот со лба, подмигиваю ей, и она смеется.
Заливисто, легко. И правда, как девчонка.
— Да куда тебе такая старая кривая кляча? Нет, такого жеребца надо к достойной кобыле пристраивать…
— Что ж своих кобылок не сватаете?
— Окстись! — Машет суетливо ладонью и поправляет шаль. — Одни овцы у меня. Безмозглые. Там пастух нужен, чтобы эта отара не разбрелась…
Почтенная Анна Никитична разменяла уже девятый десяток, а ум и язык у нее все такие же острые.
Овцы у нее действительно есть. Но сейчас она вряд ли говорила о них.
Прибираю за собой мелкий сор, аккуратно ссыпаю щепу в небольшой лоток.
Оглядев небольшую кухоньку, у разболтанной дверцы шкафчика подтягиваю петли, выравниваю.
Здесь же меняю лампочку в плафоне. Патрон едва ли не крошится у меня в руках.
— Тут бы другой поставить, БабНюр, — киваю наверх. — Найдется патрон новый?
— А и найдется! Чего бы ему не найтись! — Анна Никитична скрывается в комнате и возвращается с небольшой коробкой.
— Глянь тут, Демьянушка…
— Мхм.
Обесточив, быстро меняю патрон.
Ну вот, другое дело.
— Принимай работу, хозяюшка!
— Ой, спасибо тебе, сынок. Руки у тебя золотые!
Некстати вспоминаю, что сегодня пришлось эти золотые руки с утра приложить к стоящему колом члену… потому что снилась мне одна зараза.
До сих пор в ушах ее горячий шепот: «Еще, еще-е-е».
Губы помнят ее вкус — та самая клубника. Под пальцами податливое сливочное тело, отзывчивое, дрожащее от удовольствия…
Сон был настолько реальный, что я едва не кончил.
Проснулся с долбящим пульсом в ушах и сводящим с ума ощущением приближающейся разрядки.
А главное, один.
И почему-то именно это мне не понравилось больше всего.
Захотелось вдруг, чтобы рядом была тонкая девичья фигурка, чтобы голова лежала на моем плече, а ладошка с аккуратными пальчиками покоилась на груди. Прямо над сердцем. И чтобы можно было безнаказанно впиваться в сочные губы, требуя повторить то, что мне приснилось.
Мда.
Какая только фантазия не придет в голову, особенно после вынужденного полугодового целибата.
Но отчего-то лезет в ту самую голову не рандомная красивая девка, а соседская девчонка, с которой в детстве мы постоянно задирали друг друга.
И хочется… хочется мне вполне определенную девушку.
И для этого даже не надо жениться.
Хмыкнув, собираю инструмент.
— А кто там приехал к Михалне? — расставляя на столе чашки и розетки с вареньем, Анна Никитична поглядывает в окно.
Стянув из тарелки пышный горячий оладий и закинув его в рот, невнятно отвечаю:
— Люв-в-а.
— Неужто Людка к матери явилась?! Ни стыда, ни совести ведь!..
— Да не-е-е, БабНюр. Не Люда. Люба. Любовь, — поправляюсь.
— Племянница, что ли?
— Мхм. Она самая.
— Это которая такая конопатая и вечно рыдала? — прищурившись, вспоминает Анна Никитична.
— Не, БабНюр. Это Анжелика Станиславская, ее подружка. Она любила поныть…
— А-а-а, Люба! Тощенькая такая, в очках! Все время за тобой бегала!
Едва не выплевываю чай.
Любка, конечно, была тощей, и с очками не расставалась… но если и носилась она с кем, так это с Ликой.
— И как она?
С ебанцой, но мне зашло.
Но вслух отвечаю дипломатично:
— Выросла.
Округлилась где надо. Язычок остренький заточила. В сны мои проникла…
Ух, я б ее… ё б ее…
Ухмыляюсь своим мыслям.
— Сто лет ее не видела, — лукавит БабНюра. — Надо будет дойти… проведать по-соседски. Может помочь чем… У Зинки там курей целый двор…
— О, нет-нет. Не нужно помогать! — качаю головой, в которую только что пришла идея.
— А чего такое? — БабНюра озадаченно теребит кисти шали, а потом ее глаза распахиваются. — Только не говори, что она из этих?!.
Из каких?
— Из сек… секс… — тьфу ты, простихоспади! — сектанток!
Ну, насчет секса не уверен.
Т и шина морозится так, будто у нее его вообще никогда не было.
А вот с остальным.
— Не, БабНюр, никаких сект!
— А чего ж тогда?
— Там все хуже…
— Да чего хуже этих нехристей может быть? — всплескивает она руками.
— Сама она все хочет делать. Помощь никакую не желает принимать.
Пожевав губами, БабНюра подпирает ладонью морщинистую щеку и тяжко вздыхает.
— Фенисимка, что ли?
Едва не заржав, как конь, киваю.
— Она самая.
— Ты гляди, что ж делается-то… Вот же бестолочь какая… — тихо бормочет БабНюра, а потом переводит взглядна меня.
— Видала я, чего они там… эти фенисимки делают. Внучка тут тоже заявила, что из этих… Волосы остригла, подмышки не бреет и зеленкой выкрасила. Мать чуть до инфаркта не довела. А младшая хвост к жо… к заднице прицепила и на руках ходит, как собака. Дурищи, простихоспади! Отец обеим ремня всыпал, вроде попустило… Но одно всё — следить надобно!
Да уж. Не знаю, что хуже.
Шиза или эти модные феминистки и квадроберы.
Шизиков хоть лечить можно, а с этими, что делать? На всех ремней не напасешься.
Хотя я вот вчера отлично ладонью дурь из одной бешеной курицы выбил.
— Мой тебе совет, Демьян! Пригляди за Любкой-то! Не дело это. Пропадет же девка! Направь как-то, подскажи…
— Не переживай, БабНюр. Все будет хорошо.
И направим, и подскажем… и терапевтических звездюлей выпишем, чтобы ни капли зеленки на коже, ни хвоста в жопе не было.
С тарелкой оладьев иду к себе. Бросаю взгляд на соседские окна.
Сама справишься, говоришь?
Ну-ну.
Где там мой топор?..
Глава 20. Ромашка и Чудо-Юдо
Любовь
Особый вид удовольствия — проснуться позже головной боли.
Ты едва осознаешь на каком свете — том или этом, — а она уже туточки. Ждет.
Только полная дура откушает винца на ночь, не обеспечив себе достойное погребение на утро. Потому что помирать от похмелья будет знатно.
Могу. Умею. Практикую.
Тру пальцами пульсирующие виски в надежде изгнать противную мигрень, но тщетно.
Во рту будто забыли грязный кошачий лоток… с месяц так.
А еще невыносимо хочется пить.
Кое-как собрав себя в кучу, выбираюсь из кокона одеял, который мне удалось свить, чтобы не отморозить себе пятки.
Половицы ледяные.
Ну просто guilty pleasure какое-то!
Кинг уже ждет меня у самой двери, нетерпеливо пофыркивая и намекая, что хороший мальчик скоро уступит место плохому, если его не выгулять.
— Давай ты сегодня на самовыпасе? — каркая как ворона, выпускаю пса на прогулку, а сама мечтаю убиться об стену.
Ну вот кто, кто меня вчера утянул в пьяное after party после эпичной встречи с Морозовым?!
У-у-у. Даже волосы болят!
Срочно обезболу… или яду мне!
Напившись ледяной воды, собираю взлохмаченные волосы в гульку и иду разбирать чемодан.
