— Волею Единого, — ворвался в мое сознание торжественный голос Оделарда, — объявляю вас мужем и женой.

Тут нас окатило потоком золотистого света, а когда он погас, на наших с Робером правых запястьях красовались тонкие серебряные браслеты. Должно быть, они появились вместо обручальных колец.

Мой — подумать только! — супруг ощупал браслет и со сварливой ноткой поинтересовался:

— Что, почтенный, могу я наконец поцеловать свою жену?

В дорогу собирались основательно, несколько дней подряд. Благо, мадам Клод совершенно пришла в себя, и заготавливала путешественникам горы провизии, чтобы они, не дай Единый, не оголодали в пути. Жиль Вилларе такой подход приветствовал.

— Моим парням сколько ни дай поесть — все одно добавки попросят, — философски рассуждал он, наблюдая, как в телегу, отведенную под припасы, тащат все новые и новые свертки, кувшины и корзины. — Так что верно ты, плутовка, рассудила, что припас карман не тянет. Тем более, когда вместо кармана телега имеется.

— Увязывайте как следует, — распоряжалась меж тем управительница. — Не то развалится все, растрясется. Пироги куда вниз суете? Расплющатся ведь все, к демонам, в лепешки! И кувшины в углу ставьте, да тряпьем обмотайте, чтобы не побились.

Созерцая горы продуктов, я тоже радовалась, хоть и молча. Припас в дороге и правда штука незаменимая. Поделиться с мужем радостью о том, как толково нас собирают в путь, я не могла: Робер ездил по своим землям, оставлял всем хозяйственные указания, вершил суд и вообще был постоянно занят.

Так что по замку я слонялась в одиночестве, удивляясь, как это мои собственные дела в одночасье куда-то подевались. Ну решительно нечем было заняться, с горя я даже уселась за вышивание. Подбирала нитки по цветам, придумывала рисунок, а потом забросила всю эту ерунду подальше. И снова бродила по замку в тоске, дожидаясь, когда уже мой любимый муж будет готов к отъезду.

— А не желаете ли, мадам, чтоб я вас рунному гаданию обучила, — предложила, видя мое безделье, Жакетта.

Ее свадьбу с Гаспаром тоже благополучно сыграли на следующий день после нашей, и новобрачные вышли из часовни озадаченными — видно, им тоже перепало личных наставлений от Единого. Но к утру озадаченности у них поубавилось, молодожены выглядели довольными, но старались держаться степенно, как положено семейным людям. Выходило у них так себе, от случая к случаю, но зато они изрядно развлекали своим видом остальных обитателей замка.

— Давай свои руны, — согласилась я, устраиваясь за столом.

Горничная с готовностью присела напротив и вытащила из кармана мешочек с рунами. Разложила гладкие янтарные плашки в четыре ряда, по шесть штук в каждом, и принялась объяснять:

— Ну вот, глядите, сударыня. Руны по цветам на четыре атта делятся. Не переворачивая руну, кое-чего можно уже и по цвету ее сказать. Желтые, стало быть, о счастье, здоровье да удаче говорят. Зеленые — о деньгах, имуществе да успехах по службе. Красные — о любви, семье да детках. Черные, знамо дело, о переменах, которых миновать нельзя, болезнях да о смерти самой. Есть еще белая руна, помните, как она господину графу аж трижды выпала? Это Верда, она волю богов обозначает. Да я вам про то уж говорила.

Я слушала, кивала, и думала о том, что рунное гадание Янтарных сестер здорово напоминает скандинавские руны моего родного мира. Даже названия были похожи: вместо Вирд, руны Одина, — Верда, вместо Тейваз — Тавис, вместо Хагалаз — Хальс. Кто знает, может когда-то давно в этот сказочный мир угодила попаданка из Дании или Норвегии, и рассказала, как на ее родине «пытали судьбу»?

Из размышлений меня вырвал наставительный голосок Жакетты:

— Так-то вот, мадам, руны и делятся. А вытаскивать их потому и надлежит наугад, вслепую, чтоб заранее будущее свое не прознать. После выкладываем, значит, по одной в рядок. Ежели три, — о прошлом, настоящем и будущем ответ можно получить. Ежели пять — вот эдак, чтоб одна в середине, а другие сверху, снизу, справа и слева округ нее — о людях, что вас окружают, узнать можно. А коли желаете узнать, сбудется ли желание — тут и двух рун достанет, рядом их положите, да по одной и переворачивайте.

— А вот если перевернутая руна выпадет, — начала я задавать вопросы по существу дела, — что это значит?

— Это, — Жакетта со значением подняла вверх указательный пальчик, — значит, что все наоборот понимать следует.

— Как это «наоборот», — изумилась я.

— А вот так, — покивала служанка. — Ежели добрая руна вверх ногами выпадет, то добро это, что вас ждет, с изъяном каким-нито окажется. А ежели плохая руна оборотная выйдет — то хоть вас и ожидает зло, да только его обойти можно, ежели как следует умом пораскинуть.

— Раскинь ум ом, раскинь умом, — так и ума не останется, — пробормотала я себе под нос и перевернула наугад одну красную руну.

— Ой! — воскликнула Жакетта, проследив, что выпало. — Так это вы, мадам, если позволите, вскорости понести должны.

— Что понести? — не поняла я. — И куда?

Горничная рассмеялась.

— Ну вот же, вы Берку открыли. А это дело верное, она потомство обозначает. Носить, стало быть, легко будете, и родами не станете мучиться, легко от бремени разрешитесь. То-то радости! Вы не сомневайтесь, в таких делах руны нипочем не соврут.

— В чем это не соврут руны? — ну наконец-то, на пороге стоял Робер, запыленный, уставший, но все равно улыбающийся.

Я улыбнулась ему навстречу. Что уж там, я восхищалась этим мужчиной, и отлично понимала, как мне повезло с супругом. Спокойствие и благородство он умел сохранять и в отчаянной ситуации, а уж попавши в «белую полосу» жизни постоянно пребывал в отличном расположении духа.

Взглянув на нас, Жакетта понятливо присела в реверансе и убежала, якобы по неотложному делу, о котором совсем забыла.

— Так что там наобещала тебе эта плутовка? — поинтересовался Робер, рассматривая руны.

Я развела руками.

— Скорую легкую беременность и последующие роды.

— Против судьбы не пойдешь, — философски заметил Беранже. — Да я и не стал бы. Идем, любовь моя, сделаем все, что от нас зависит, чтобы исполнить ее волю.

В последнюю ночь перед отъездом мы отправились на новое место ночлега: после вступления в брак для нас открыли и привели в порядок спальню родителей Робера. Кровать в ней была так огромна, что ночью мы с мужем запросто могли потерять друг друга. Но кто б мне позволил потеряться!

Робер любил меня так исступленно, с такой нежностью и страстью, что я и сама утратила всякие тормоза. Зачем тормозить, если для этого нет никаких причин? Я и стесняться перестала, утопая в пучине супружеской любви, потому что никакого стеснения между мной и Робером быть, конечно, не могло.

На рассвете муж тихонько погладил мое плечо.

— Вставай, жена, — на слове «жена» он с удовольствием улыбнулся, — время собираться в дорогу, если мы хотим путешествовать со стаей Вилларе.

— Хотим, — я моргала, щурилась от солнца, светившего мне прямо в лицо и никак не могла проснуться.

Одеваться, собираться, завтракать и усаживаться в карету пришлось тоже в состоянии «поднять — подняли, а разбудить забыли». Мышцы сладко ныли после любовных сражений, настроение становилось все более мечтательным, и, положив голову на плечо Робера, я погрузилась в безмятежную дрему.

Дремала я долго, сквозь сон чувствовала, как экипаж останавливается, слышала тихие переговоры супруга с Морисом, и окончательно проснулась только после того, как карета в очередной раз встала. Покрутив головой по сторонам, я обнаружила, что вокруг уже смеркается, а возле кареты на мощном гнедом жеребце гарцует старый Жиль.

— Как, мальчик, заедем в гости к Орианне? — с ехидцей в голосе спросил кот. — Давненько я у нее не бывал, уж она в прошлый визит Мориса выговаривала ему, что нет ей от меня никакого уважения. Тут недалеко, небольшой крюк сделаем, и мы — у Верескового холма.