— Бусечка, — воззвала я к скарабею, — что же нам делать?

— Вы, женщины, удивительно подвержены страстям, — философски заметил Бусик. — Вам остается ждать и надеяться. Я предложил бы еще обратиться к богам, но ты не веришь. А значит, твоя молитва не принесет тебе ни пользы, ни утешения.

— Интересно, — прищурилась я, — если бы я верила, моя молитва могла бы на что-то повлиять? Может, и граф избавился бы от заклятья?

— Может, и так, — проворчал скарабей. — Однако, можешь рассчитывать, что справишься и сама, без вмешательства высших сил. Я пророчествую. Слушай, и не говори, что не слышала. Напряжением всех сил ты сумеешь…

— Да что ж оно далось вам, будь неладно это напряжение сил! — возмутилась я. — Хоть бы разъяснили, в чем оно должно заключаться.

— Ты поймешь, когда придет пора, — затихающим голосом пообещал Бусик, и глазки его сонно прикрылись.

— Надеюсь, что пойму, — по правде говоря, мне было страшно.

Все-таки человеческая жизнь на кону. Больше того, — жизнь человека, в которого меня угораздило почти что влюбиться.

— Дорогое Мироздание! — подняв глаза к потолку, попросила я. — Помоги нам, пожалуйста, понять, как действовать. Очень тебя прошу.

Мироздание, понятно, не откликнулось. У него и без меня была уйма разных дел.

Нарядная, с изысканной высокой прической, я шагнула через порог большого зала… и чуть было не рванула обратно, теряя туфли на ходу. Потому что огромное, тихое и безлюдное пространство разительно переменилось.

Нет, я, понятное дело, знала, что у нас гости, что их много, и что в зале должно быть тесновато… Но чтобы настолько?! Шпроты а банке — вот что я вспомнила первым делом, созерцая толпу оголодавших придворных.

Всюду, кроме высокого стола, где сидели принц Бальтазар, Робер и Жиль Вилларе, царили толчея и хаос. Казалось, гостей ни разу не накормили по дороге в шато Беранже. И теперь они наверстывали упущенное — толкаясь, наугад хватая с блюд и тарелок съестное и засовывая его в ненасытные рты. Слуги едва успевали метать на столы новые порции еды и напитков.

И что интересно, прожорливость гостей никого не удивляла. Бальтазар вовсе не обращал на своих придворных никакого внимания. Он следил за Робером — с хищным, неотрывным вниманием. Словно ждал, когда тот сорвется, ударится в истерику и тем развлечет своего сюзерена.

Такого удовольствия Робер ему, конечно, не доставлял. Хозяин Беранже выглядел спокойным и любезным, словно ему не грозили никакие потрясения, ни в ближайшем, ни в отдаленном будущем. Увидев меня, он улыбнулся, как боевому соратнику, вовремя явившемуся на поле битвы.

— Ты прекрасно выглядишь, Иллария! Прошу, садись вот сюда, рядом со мной.

Я отвесила мужчинам общий реверанс, устроилась, где было сказано, и с сомнением оглядела стол. Было смешно и неловко наблюдать битвы вельмож за еду, — в результате аппетит у меня пропал вовсе.

Однако, Беранже не мог оставить меня голодной. Повинуясь его знаку, слуга положил мне на тарелку кусочек запеченной рыбы, горку овощей и пирожок. В мой кубок налили розового вина, и я с удовольствием отхлебнула ароматного, насыщенного вкусом напитка.

— Ну, как вам нравится мой двор, мадемуазель? — светски полюбопытствовал Бальтазар. — Льстецы называют его самым блестящим и изысканным в мире.

Я поперхнулась пирожком. Изысканным? Вот это сборище оголодавших долбоклюев, почти совершенно потерявших человеческий облик?! Но прежде, чем я успела ляпнуть очередную бестактность, в беседу вступил старый кот Вилларе.

— Да простит меня ваше высочество, — тоном опытного царедворца завел Жиль, — но до сегодняшнего дня я полагал наше королевство процветающим и благополучным под рукою вашего батюшки и вас. И что же я вижу ныне?

— Что же вы видите, месье Вилларе? — в интонации Бальтазара проскользнула угроза.

Которая, впрочем, не произвела на старого кота ни малейшего впечатления.

— Я в опасении, мой принц: теперь мне кажется, что всем нам грозит голодная смерть. Если не сегодня, не завтра, — то в ближайшие дни.

Жиль смотрел невинно, как юная дева, ни капли раздражения не закралось в его речь, но своей цели он достиг. Принца всего передернуло от упрятанной посреди лести отповеди. Он повернулся к стоящему поблизости главе королевской охраны и коротко велел:

— Навести порядок… немедленно.

Служака быстро поклонился и бросился передавать приказ дальше. Надо признать, охрана Бальтазара была вышколена безупречно. Не прошло и десяти минут, как гвардейцы растащили голодающих по скамьям, попутно делая им краткие, но весомые увещевания, — когда словом, а когда и кулаком.

Пронаблюдав за наведением порядка, и убедившись, что в зале настала относительная тишина, принц поднялся с места и провозгласил:

— Сегодня мы поднимаем тост за гостеприимного хозяина здешних мест, графа Робера де Беранже, верного слугу короны. Благодарю за прием, Беранже. И надеюсь, что у тебя в запасе найдется еще, чем позабавить нас. Смотри же, не разочаруй своего принца!

Опять эти намеки. Я сжала ножку кубка, страстно желая, чтобы его растреклятое высочество подавился, наконец, чем-нибудь из нашего угощения. Вот пирожком, например. Или рыбьей косточкой, что ли. Но тут поверх моих сжатых пальцев опустилась ладонь Робера.

— Иллария, ты бледна, — заметил он. — Должно быть, в зале слишком душно. Позволь, я провожу тебя на воздух.

— Твое предложение очень своевременно, — мне с трудом удалось придать голосу хоть немного безмятежности. — Буду признательна. Мне и правда что-то… душновато.

«… и страшно хочется плюнуть в рожу принцу» — эту мысль я благоразумно оставила при себе. Не хватало нам только светского скандала. Придется терпеть, ведь Бальтазар вполне в силах сделать нашу жизнь невыносимой, в звериной шкуре или в человеческом обличье мы будем находиться, — все равно.

На улице садилось солнце, дул прохладный ветер, и отвращение внутри меня понемногу сменилось философским принятием текущей ситуации. Раз деваться нам некуда, продолжим делать свое дело, и будь, что будет.

Беранже разглядывал меня с тревогой.

— Мне показалось, еще мгновение, — и ты запустишь кубком в голову его высочества. Я решил, что этого мы пока себе позволить не можем, — скупо улыбнувшись, сознался он.

— Конечно нет, — кровожадно оскалилась я. — Зато мы можем, — и даже должны, — позволить себе и всем твоим гостям прослушать проповедь Оделарда. Еще часок пусть позанимаются поглощением пищи телесной. А там уж мы обеспечим для них пишу духовную — пусть вкушают, сколько влезет.

Оделард обнаружился в замковой часовне, в крайнем волнении. Он метался туда-сюда по небольшому помещению, на ходу перечитывая что-то в густо исписанных листах пергамента. Бормотал себе под нос, мотал головой, чесал в затылке — одним словом, готовился.

— Нет ли у вас каких-нибудь затруднений, почтенный? — вежливо поинтересовался граф.

Старец машинально помотал головой и заметил:

— Кто я такой, чтобы вещать перед персоной королевской крови? Он и слушать меня не станет…

— Ничего, — утешила я, нехорошо улыбаясь. — Вилланов слушал, а вас тем паче послушает, никуда не денется. Как вы думаете вести проповедь? О чем будете говорить?

— Все, как вы и велели, сударыня, — несколько успокоился Оделард. — О власти небесной и земной. О пути к праведности и любви к своему народу.

Все это звучало вполне благолепно, но, зная наклонности бывшего отшельника, я опасалась, что он способен выдать нечто неподобающее в момент, когда мы не будем иметь возможности его остановить.

— Поосторожнее в словах, господин Оделард, — веско обронил Беранже. — Помните, что каждое ваше слово может навредить не только вам, но и всем, кто живет под крышей этого замка. Случись вам забыться, и принц обрушит свой гнев на всех нас. Вы понимаете?

— Без сомнения, — снова занервничал старец. — Но я обязуюсь… постараюсь… избежать лишних слов.