Я огляделась в поисках Жакетты, и обнаружила ее едущей рядом, верхом на Гаспаре. Дважды наказанного болтуна легко было отличить по черному цвету шерсти и лысой прогалине между ушей. За уши-то горничная и держалась. Гаспар вряд ли был доволен таким обращением, но выносил трудности стоически.

Возможно, понемногу двигался в сторону исправления.

— Вам удобно, сударыня? — светски поинтересовался Беранже.

Я с достоинством кивнула, хотя внутренне посмеивалась над нашим «кошачьим выездом».

Мы скоро въехали в лес, и я лениво вертела головой по сторонам, рассматривая природные красоты. Красоты были однообразными, а потому быстро мне надоели, коты двигались плавно и неспешно, и я решила провести время с пользой.

— Скажите, месье Робер, а что вы чувствуете, когда оборачиваетесь зверем?

От моей бестактности граф аж поперхнулся. Ну да, вряд ли еще какая дама решалась задавать ему настолько прямые вопросы.

Меня и в прежнем мире вечно попрекало начальство за то, что я «прямая, как шпала». Но как по мне, так лучше откровенность, чем всякие увертки и фиги в кармане.

— Я чувствую себя… зверем, — пожал плечами Беранже, оправившись от моей пролетарской прямоты. — Обостряется зрение и обоняние, гибкость такая просыпается, знаете ли… Мышление делается простым и прямолинейным…

— Как мои вопросы, — смеясь, подхватила я.

Беранже смотрел с одобрением.

— Мне еще не встречались такие дамы, как вы, мадемуазель, — сознался он. — Возможно, поэтому я порой не могу скрыть удивления от ваших слов или поступков.

Я благожелательно кивнула и подумала, что-то сказал бы заклятый граф, если бы узнал, откуда я взялась на самом деле.

— А потом… когда вы возвращаетесь в человеческий облик… вы помните, что с вами было?

— Увы, да, — понурился граф. — И не могу назвать эти воспоминания приятными. С другой стороны, если бы я не помнил, что творил в зверином облике, — вышло бы еще хуже.

Я сочувственно вздохнула. В моем прежнем мире хоть этой напасти не было. Имелся риск заболеть. Но получить проклятье шансы были невелики. По крайней мере, лично я с таким не сталкивалась, и от своих родственников и знакомых ничего подобного никогда не слышала.

Однако у сказок, чтоб им пусто было, свои законы и правила. Но раз уж я угодила в одну из них — сделаю все, чтобы найти управу на ведьмищу Соланж.

Тем более, что Беранже даже не думает ныть и жаловаться. Вот и теперь он решил, что пора перевести беседу на другую тему. И выбрал то, о чем любит поговорить любая женщина.

— А вы, мадемуазель Иллария? Что почувствовали вы, проснувшись после такого долгого сна? — осторожно полюбопытствовал он.

— Я почувствовала, что проснулась в совершенно новом для меня мире, — честно ответила я.

Думаю, граф даже приблизительно не представлял, насколько правдивым был мой ответ.

— Но… ваше окружение, близкие, — меня тронуло, как он старался подобрать формулировки потактичнее. — Они-то должны были помочь вам поскорее освоиться…

Ну что ему было отвечать? Что особы, прибывшие из другого мира, не могут рассчитывать на помощь близких за полным неимением оных? Пришлось и мне позаботиться о формулировках.

— Проснувшись, никого из близких я в замке не застала. И я, видите ли, ничего не помню о себе. А потому не знаю, жив ли кто-то из семейства де Бриссар.

— Ничего не помните? — изумился Беранже. — И как же вы… обходитесь?

— Ничего не знать иногда проще. Вы сами только что говорили о чем-то подобном, — вот граф и сам не знает, каких познаний лишен.

И насколько это облегчает ему жизнь. Точно замечено: во многом знании много печали! Знал бы он, несчастный, что от злого колдовства его собирается спасти попаданка из мира, где нет магии. И что все мы находимся внутри сочинения полоумного сказочника, который и сам в душе не ведает, чем закончится его (и наша тоже!) история.

Я размышляла о том, как бы нам вывернуться из ситуации, в которую мы попали, и пропустила что-то такое, от чего граф иронически хмыкнул.

— Сдается, мы нашли, что искали. Если впереди нас не ждет домик отшельника, я съем свою шляпу, сударыня.

Достаточно было прислушаться, и я поняла, что Беранже прав. Где-то впереди, за деревьями, скрипучий старческий голос надрывался во всю мочь:

— Демоново отродье, ты еще будешь морочить мне голову?! Да я тебя!

— Скорее, Морис, — попросила я свой «транспорт», — не то как бы святой человек не прикончил своего посетителя.

В общем, зря я считала, что сюжет нашей безумной сказочки двигаем исключительно мы сами. Прочие персонажи тоже старались изо всех сил.

Взять хоть отшельника: тощий дедок с редкостно противным выражением морщинистой физиономии, не боясь последствий, с боевитыми воплями наскакивал на могучего детину, стоявшего рядом с ним.

Детина закрывался руками и басил невнятное:

— Да как же ж! Почтенный Оделард, вы ведь сами обещали! И вся деревня наша тому свидетели…

Стоило котикам выбраться на поляну, как мы с Беранже, а вслед за нами и Жакетта, попрыгали на землю. Освобожденный «транспорт» тут же вернул себе человеческое обличье. Увидев, какая толпа народу пожаловала к нему в гости, почтенный Оделард не растерялся.

Он как-то сообразил, что обращаться нужно к Роберу, и кинулся к нему, воздевая руки и горестно вопрошая на ходу:

— Как такое может статься, мессир?! Как на ваших землях может царить этакое беззаконие?! Я прошу справедливого суда у вашей милости!

Я азартно ждала, когда деятельный старинушка врежется в заклятого графа. Но не тут-то было: Робер успел приостановить отшельника за плечи, и вежливо поинтересовался:

— Что произошло? Чем я могу помочь вам, почтенный… Оделард?

— Точно так, мессир, — закивал дедок, — Оделард мое имя. А вы, если меня не обманывают мои старые глаза, — хозяин этих земель, граф де Беранже, верно?

Детина, едва не ставший жертвой бойкого отшельника, начал потихоньку пятиться за кусты. Еще немного, — и он скрылся бы в чаще. Но Морис, заметивший его маневры, жестко рявкнул:

— Стоять, милейший! Уж коли на вас принесена жалоба, граф должен выслушать обе стороны, как думаете?

Детина послушно остановился и взглянул на Оделарда с какой-то детской обидой.

— Оно, конечно, можно, — тоскливо признал он, — выслушать-то… да. Все как есть расскажу, благородные господа, а там уж сами судите, чего правда, а чего… вот это… беззаконие.

Беранже еле слышно вздохнул. По всему было видно, что устраивать судилище ему совершенно не хочется. Но уклоняться от своих обязанностей он даже не подумал. Огляделся, нашел взглядом покосившуюся скамейку, устроился на ней и велел:

— Рассказывайте. Сперва вы, почтенный Оделард. Я хочу знать, в чем состоит ваша обида.

Отшельник приосанился и ткнул пальцем в детину.

— Вот этот молодчик пришел требовать от меня урожая. Но, помилуй меня Единый, как я могу оказать воздействие на то, что посеяно на полях? Я так и ответил ему. Он же продолжает наседать… я старый человек, мессир. И уж конечно, я никак не могу вырастить им урожай мановением руки… или как-то иначе. Клянусь, вы подоспели вовремя: еще минута-другая, и он мог бы кинуться на меня с кулаками. Посмотрите только, какой он здоровый!

Я посмотрела. Потом еще посмотрела. И поняла, что старинушка знатно привирает. Он явно выкрутил в свою пользу имеющиеся факты. И хотя старательно изображал страх и растерянность, было ясно, что он считает себя в нашей компании самым умным.

Пока я рассматривала отшельника, Беранже перешел к опросу второго участника конфликта.

— Теперь вы, любезный. Прошу вас назвать свое имя.

Детина затосковал пуще прежнего. Похоже, он думал, что назвавшись, автоматом перейдет в разряд виноватых. Он молчал, мялся, но под внимательным, бесстрастным взглядом Робера, наконец, решился:

— Дак я это… из вилланов тутошних. Дидье, сталбыть. Меня обчество отправило спросить с почтенного Оделарда за договор. А он вот… гневается, сталбыть. А я что? Я человек простой, только человека в возрасте нипочем тронуть не посмел бы, уж пусть он напраслину на меня не возводит, мессир.