— У тебя сильный муж, — сказал он тихо, и его голос дрожал. — Сильнее меня. Ведь он смог побороть всех. Так быстро и безжалостно стёр эту тварь в порошок.

Я подняла глаза и увидела в уголках его глаз слёзы. Они блестели в свете лампы, и от этого зрелища у меня внутри всё перевернулось. Барсов тяжело сглотнул и погладил меня по щеке. Ладонь у него была шершавая, тёплая, но прикосновение было таким нежным, что у меня защемило меж ребер.

— Ты такая красавица выросла, а я и не видел, как ты росла, как жила, чем интересовалась... Прости.

Я не выдержала.

Разревелась, уткнувшись ему в грудь, и плакала навзрыд, размазывая слёзы по его рубашке, чувствуя, как он гладит меня по голове, по спине, успокаивая, согревая.

— Сейчас твой Тим переоденется, — сказал он тихо, когда я немного успокоилась. — И поедем к матери.

Я подняла голову, вытирая мокрые щёки.

— К маме?

— Да, она очень соскучилась..

— Ты дрожишь, — тихо произносит Тим, поглаживая меня по ноге.

Опускаю взгляд на его руку, и сердце сжимается болезненным спазмом, потому что я вижу сбитые костяшки, которые ещё не затянулись. Красные. Опухшие, с запёкшейся кровью в складках кожи. Провожу пальцами по здоровым участкам, стараясь не задеть раны, и чувствую, как горит его кожа под моими пальцами.

Тим хмыкает, наблюдая за мной.

— Не нужно так печально смотреть на эти царапины, — говорит, мягко перехватывая мою руку и поднося к губам, целуя в ладонь. — Они затянутся быстро.

Он прав с одной стороны. Оборотни быстро регенерируют, и уже завтра от этих ран останутся только розовые полоски, а через пару дней и они исчезнут. Но мне всё равно жалко, что он пострадал. Понимаю, что бой был не на жизнь, а на смерть. Знаю, что он защищал меня и мстил за всё, что этот ублюдок сделал. После всего произошедшего я поняла, что Тим уничтожил его. Стёр. Этого человека больше не существует.

Но почему-то моё отношение к истинному не изменилось с пониманием того, что он отнял жизнь. Наверное, потому что я давно поняла: Тим не добрый парень, который в драку вступит только если это дружеский спарринг. Их мир опасен и жесток, даже несмотря на то, что мы открыто живём бок о бок. У них свои законы и правила. Своя правда.

И я принимаю это. Принимаю его таким.

Посмотрев в зеркало заднего вида, вижу несколько машин сопровождения, которые движутся за нами, соблюдая дистанцию. Но не отставая ни на метр. Отец. Они приехали с ним. Сейчас его машина едет прямо перед нами, задавая путь. Он ведет чёрный внедорожник мягко и не спешно, а я думаю о том, сколько же лет мы были разделены.

Его дом спрятан в глуши. Без координат. Там стоит глушилка, и этого куска земли просто даже на карте нет. Он говорил мне и Тиму с серьёзным выражением лица, когда объяснял, куда мы едем. Все его действия были направлены на охрану мамы. Слишком сильно он боялся её потерять. Слишком долго ждал.

Проехав автоматические ворота, которые бесшумно разъехались в стороны, пропуская наш кортеж, мы ехали ещё минут пять медленным ходом. Я вглядывалась в проплывающие за окном деревья.

Тим ухмыльнулся, бросив взгляд в боковое зеркало.

— Большая территория, — произнёс он задумчиво. — И охраны он нагнал много. Хорош.

— Я никого не вижу, — растерянно произнесла, оглядываясь по сторонам, пытаясь разглядеть хоть кого-то среди этих голых деревьев и кустов.

— Это и показатель хорошей охраны, — Тим усмехнулся, и в усмешке сквозило уважение. — Я их чувствую. Но тут явно больше. Не думаю, что часть из них не под призраком. Он слишком умный и опытный, чтобы все тузы из рукава доставать.

— Вот как... — я приглядывалась, но так ничего и не заметила, только тени, только сгущающуюся темноту весеннего вечера.

Мы подъехали к дому, и машина мягко заехала в двери открытого гаража, соединённого с основным зданием. Просторное помещение, освещённое мягким светом, приняло нас в свои объятия, и только когда двигатель заглох, я поняла, как сильно всё это время сжимала подлокотник.

Дверь мне открыл Демид.

Я посмотрела на него. На своего отца и в груди снова потеплело, хотя внутри всё ещё было странно. Он улыбнулся, подавая руку, помогая выбраться из машины.

Тим вышел с другой стороны и, обойдя автомобиль, остановился напротив Барсова, скрестив руки на груди.

— Ты решил мою женщину на свою сторону склонить? — в шутку буркнул он, но я уловила в его голосе лёгкое напряжение, едва заметное но почти неуловимое. — Я хотел ей дверь открыть.

— Ну не жена пока, — ухмыльнулся Барсов, и в этой ухмылке читалось что-то озорное, почти мальчишеское. — Так что имею право.

Я почувствовала напряжение, скользнувшее между ними, как электрический разряд, как искра, которая вот-вот разгорится в костёр. Они стояли друг напротив друга и в их взглядах читалось что-то такое, отчего мне стало одновременно смешно и тревожно.

— Ты так-то тоже холостой, — отрезал Тим, и я ощутила себя молчаливым наблюдателем странного спора.

Мне только табличек с номерками не хватало и пампонов. И-и-и-и, один-один между нашими мужчинами! Что же нас ждёт дальше? Чей выпад больнее? Кто ужалит сильнее?

— Это временно, — хмыкнул отец, и в этом «временно» было столько уверенности, что я невольно улыбнулась.

Они ещё постояли пару секунд, сверля друг друга взглядами, а потом одновременно расслабились, словно заключив молчаливое перемирие. Тим подошёл ко мне, обнял за плечи, и мы зашли в дом, в котором суетились люди.

Внутри было тепло, уютно, пахло деревом и ещё чем-то неуловимо домашним, что ли, что вызывало в памяти смутные образы детства, хотя я никогда не была в таких домах.

Просторный холл, лестница на второй этаж, множество дверей. И везде люди. Кто-то проносился мимо с озабоченным лицом, кто-то стоял у стен, внимательно наблюдая за происходящим, кто-то тихо переговаривался в углу. Море прислуги.

— Не обращайте внимание. Дом построили недавно и работы очень много. Пойдём, — Демид взял меня за руку и его дрожь передалась и мне. Он волновался. Так же сильно, как я.

Мы поднялись на второй этаж, прошли по длинному коридору, освещённому мягкими бра, и остановились у двери в конце.

— Она ждёт тебя, — сказал тихо. — Иди.

Тим остался в коридоре, я почувствовала, как его ладонь на мгновение сжала мои пальцы, а потом отпустила. Я толкнула дверь и вошла.

Комната была залита мягким светом ночника. Большая кровать, на которой, приподнявшись на подушках, сидела мама.

Худая. Бледная. С синевой под глазами и капельницей на руке. Но живая.

Я замерла на пороге, не в силах сделать шаг. Не в силах вымолвить ни слова, потому что слёзы душили, подступали к горлу горячим комом, мешая дышать.

— Соня... — прошептала мама и у меня сердце разорвалось на миллион осколков.

— Мама, — выдохнула и бросилась к ней.

Упала на колени перед кроватью, обняла её, прижимаясь к худеньким плечам, чувствуя, как она гладит меня по голове дрожащими пальцами, и плакала. Плакала навзрыд, не стесняясь и не сдерживаясь. Слёзы что я столько лет не проливала, боль от пережитой потери и облегчение, что она здесь. Живая. Тёплая. Моя.

— Девочка моя, — шептала мама, и её голос срывался на хрип. — Солнышко моё... как же я скучала... как же я боялась, что никогда тебя не увижу...

— Мамочка, — всхлипывала я в ответ, размазывая слёзы по её плечу. — Я не знала... я думала, ты умерла... я так скучала…

— Тише, тише, — она гладила меня по голове, и каждое прикосновение было бесценным. — Ты ничего не знала. Это я тебя не уберегла... это я...

Мы сидели так долго. Обнимали друг друга, плакали, смеялись сквозь слёзы, и говорили, говорили без остановки, перебивая друг друга, потому что нужно было рассказать так много, а времени казалось так мало.

— А кто этот молодой человек? — спросила она, когда я немного успокоилась и присела на край кровати, не выпуская её руки из своей. — Тот высокий, с суровыми глазами? Я видела его мельком, когда ты заходила.