— Нет.

Он качает головой, и в голосе появляется что-то грустное, тяжёлое.

— Но я многое понял благодаря тебе, благодаря тому, что наконец познакомился со своим зверем, научился с ним договариваться.

— А какой он? Твой зверь...

— О, он настоящая вредная задница, поверь мне на слово. Но он очень сильно тебя любит.

Тим смеётся, и мы садимся в машину. Безумно жаль этих детей, которым пришлось повзрослеть раньше времени. Как бы было здорово, если бы перед ними, перед такими маленькими, не стоял выбор в детстве, если бы они могли просто быть детьми. Играть, смеяться, не думать о мести и о том, как защищать других.

Чтобы не было всей этой жестокости. Чтобы всё было хорошо. Потому что я знала, как больно терять родителей, пусть я и потеряла мать, когда уже была взрослой, но всё равно мне от этого было не легче. Боль не становилась меньше от того, сколько тебе лет.

Сейчас зная, что она жива и в больнице, но я не могу с ней поговорить, не могу услышать её голос... Это было просто ужасно, это разрывало меня изнутри.

***

— Мы могли бы кое-куда заехать?

Тимофей отвлекается от дороги, бросая на меня взгляд, быстрый, оценивающий.

— Куда бы ты хотела поехать?

Я смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что за нами движутся две чёрные машины, такие же внедорожники, как у нас. Они были на парковке, когда мы садились, просто стояли поодаль, и я могу только предполагать, что это охрана, потому что они двигаются вместе с нами от самого дома, держатся на одинаковом расстоянии, не приближаясь и не отставая.

Людей в машинах я не видела из-за тонированных стёкол, но не думаю, что Борзов пропустил бы такое, если бы это были не наши люди, он бы уже давно что-то предпринял.

— В больницу.

— У тебя что-то болит? Почему не сказала?— Тимофей хмуро оглядывает меня и кладёт ладонь на моё колено, сжимая.

— Нет, не у меня. Я хотела бы навестить мою маму.— Качаю головой отрицательно, потому что не хочу, чтобы он волновался зря.

— Ты же говорила, что она умерла?— Тимофей ещё больше хмурится, и я вижу, как его брови практически сливаются в одну линию.

— Я так и думала.— Сглатываю, потому что говорить об этом тяжело, слова застревают в горле. — Моя мама всё это время была под аппаратами жизнеобеспечения. Сейчас она в коме. Я хотела бы поговорить хотя бы с лечащим врачом, который её курирует. Официально она мертва, и никаких данных у меня больше нет. Я только видела её, потому что Виктор привёл меня туда и предложил сделку. Кольцо в обмен на неделю с ней. Отец всё это время скрывал эту информацию от меня, врал мне в лицо. И также Виктор сказал мне, что его туда не пускают, что там стоит охрана.

Тимофей хмурится, и я вижу, как его пальцы сжимаются на руле, и даю адрес больницы, произнося его по памяти. Когда мы приезжаем, я отстранённо понимаю, что хотела бы принести маме её любимых цветов, чтобы хоть как-то скрасить эту стерильную белую палату, в которой она лежит.

Мы подходим к небольшому ларьку с цветами, в котором, кроме нас, ещё стоит мужчина, высокий, седовласый и достаточно крупный, с широкими плечами и мощной спиной, и втроём здесь очень тесно, из-за чего приходится прижиматься к Тиму. Но Борзов отводит меня подальше от этого мужчины, практически прижимая к стенке ларька, и хмурится, и я вижу, как крылья у его носа дрожат, словно он принюхивается.

Мужчина берёт большую охапку белых роз. Огромную, наверное, штук тридцать, и я вижу, какие они красивые, свежие, с капельками воды на лепестках, идеальные, будто только что срезанные.

— Они, как всегда, прекрасные. Спасибо, — его голос низкий, хриплый, и я не вижу его лица, только широкую спину в дорогом пальто.

Женщина пожилого возраста, полная, с добрым лицом, улыбается и произносит:

— Ну что вы! Вы же у нас постоянный клиент! Будете делать заказ на следующую неделю?

Мужчина кивает молча, и женщина что-то записывает простой шариковой ручкой в потрёпанной тетрадке в клеточку.

— Заказ без изменений? Столько же?

Мужчина снова кивает без слов, и я удивляюсь, что он вообще не разговаривает, только кивает.

— У них цена возросла... — начинает женщина, и я вижу, как она смущённо теребит край фартука.

— Это неважно. Для неё они бесценны, — он произносит это так тихо, так грустно, что внутри всё сжимается от сочувствия к нему.

Женщина кивает, улыбаясь чему-то своему, и мужчина уходит, не взглянув на нас, проходя мимо так близко, что я чувствую запах его одеколона, терпкий, дорогой. Я подхожу к витрине и осматриваю цветы, видя то, что я бы хотела. Помимо роз которые сейчас все забрал этот мужчина, моя мама любила ещё тюльпаны. Ей нравились букеты с разноцветными тюльпанами, яркими и сочными, красными, жёлтыми, розовыми, белыми, все вместе.

Когда она была жива, в её саду росли такие, она всегда сажала их вперемежку, создавая разноцветную длинную грядку, около которой потом ставила себе деревянное кресло и сидела часами, наслаждалась их запахом, закрывая глаза и улыбаясь.

Женщина аккуратно упаковала цветы в красивую бумагу, перевязав лентой, и мы прошли в больницу.

Сейчас я увидела то, чего раньше не замечала, потому что была слишком напугана. На входе на тот этаж, куда мы с Виктором поднимались, стояли люди. Двое. Высокие, мощные мужчины, по виду оборотни. Темноволосые, с одинаковыми стрижками, в синих больничных рубашках и штанах.

Они были одеты по форме врачей, но, по-видимому, ими не являлись, потому что стояли слишком напряжённо, слишком настороженно, словно ждали нападения. Когда мы проходили, один из них открыл нам дверь, не говоря ни слова, и они опять встали на свои места, скрестив руки на груди.

Я заметила, что около двери есть скол в стене, словно кто-то ударил по ней чем-то тяжёлым, и одно из стеклянных окон треснуто. Это меня немного напрягло, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от тревоги.

Когда мы вошли в палату, я сразу же подошла к маме, лежащей на кровати такой маленькой, такой хрупкой, с трубками, торчащими из неё, и на секунду обомлела, замерев на месте. Рядом с окном стоял большой букет белых роз. Огромный. Точно такой же, какой только что купил тот мужчина.

Сглотнув вязкую слюну, я положила букет к маме на тумбочку. Тюльпаны яркими пятнами выделялись в этой палате. Мама любила яркие цвета, цветы и сейчас мне было жаль что Хинкалик не с нами. Мама его так любила и если бы она слышала все что происходит, а я читала, что те кто в коме помнят некоторые моменты, то я думаю она была бы рада. Но он давно умер… Так что кроме цветов у меня не чем её порадовать. Хотя, она их и не увидит даже…

Присела на стул, пластиковый и холодный, и взяла её за руку, чувствуя сухость кожи, тонкие пальцы, которые когда-то так ловко заплетали мне косы.

В голове всё крутится мысль о том, что я понятия не имею кто этот мужчина с розами, лица-то я не видела, только широкую спину и седые волосы, и от этого кажется, что какая-то важная часть пазла ускользает, прячется за углом.

Тим подошёл ко мне и приобнял за плечи, сжав их ободряюще, а я почувствовала тепло его ладоней но все же не обрела успокоения. Потому, что одного человека другим не заменить и то, что мы вместе не закроет эту дыру в моем сердце.

— Она выглядит хорошо, если учесть, что в коме она уже четыре года, — проговорил Тим и начал аккуратно разминать мне плечи, пытаясь расслабить меня, пальцами находя узлы напряжения. Но я не могла насмотреться на неё, на её спокойное лицо, почти без морщин, на длинные ресницы, которые лежали тенью на щеках.

В тишине пикали только приборы и раздавалось её громкое прерывистое дыхание, напоминая, что она ещё здесь, ещё борется.

— Да, она всегда была очень красивой, и даже кома этого не изменила...

— Ты похожа на мать, солнце.

— Угу.

Мы посидели, наверное, с час вот так рядом с ней, и за всё это время нас никто не побеспокоил, только редкие шаги в коридоре нарушали тишину, да медсёстры переговаривались где-то вдалеке.