Не проходит и двух гудков, как трубку берут. Я не слышу его голос, вижу только, как лицо Киры меняется, расслабляется чуть-чуть, хотя напряжение всё ещё держит её плечи.

— Да, с нами всё в порядке... — говорит она, и я выдыхаю, потому что слышу это — Нет... Громов, мы просто спрятались в одном кафе, там сеть не ловила. На улице кто-то заорал, что Соня в розыске, и за нами погнались ещё и прохожие. —Эти слова режут слух. Люди, которые готовы за деньги продать кого угодно. Даже не зная, правда всё то, что про меня говорят, или ложь.

— Тут осталось чуть-чуть, а там Соня проведёт, куда нужно, — продолжает Кира, бросив на меня быстрый взгляд. — Что ты сказал...

Девушка резко отрубает трубку, и я вижу, как по её щекам расползается румянец. Яркий, почти пунцовый, и от этого мне даже становится немного легче, потому что если она краснеет, значит, Гас сказал что-то такое... личное. Значит, у них там тоже всё налаживается.

— Они далеко? — спрашиваю я, потому что нужно знать, сколько нам ещё держаться.

— Нет, они уже выруливают на эту улицу.

Я киваю. Загорается зелёный свет. Мы наступаем на дорогу, делаем первые шаги по переходу, и в этот момент раздаётся оглушительный треск.

Треск стекла.

Я смотрю на здание больницы перед собой и вижу, как все её стёкла покрываются трещинами. Одновременно. Словно кто-то ударил по огромному невидимому барабану, и звук этой волной прошёл сквозь каждое окно, разбивая их в хрупкую паутину.

А затем они начинают сыпаться. Я замираю и не верю в то, что происходит… Это же больница, в которой лежит моя мама.

Вырываю руку из хватки Киры, которая тянет меня обратно, и несусь туда. Ноги несут сами. Я даже не думаю. Не соображаю, просто бегу, потому что внутри всё оборвалось и полетело в какую-то чёрную бездну, из которой не выбраться.

Она кричит мне вслед, а затем я слышу, как она бежит следом за мной, хотя кажется, что невозможно слышать её шаги, ведь повсюду паника, люди кричат, кто-то падает, кто-то просто замер на месте, не понимая, что происходит.

Я подбегаю к больнице и вижу толпу. Все выбегают на улицу, сталкиваются друг с другом, кричат, плачут, и в этом хаосе я не могу ничего разобрать.

А ещё в этот момент из дверей выходит Барсов. И у него на руках моя мама.

Возможно, мне кажется. Возможно, это просто игра воображения, потому что я так хочу её увидеть, так хочу, чтобы она очнулась, что мозг рисует картинки, которых нет. Но я чётко вижу, что она своими руками обнимает его за шею.

Потому, что руки шевелятся. Медленно и слабо… но шевелятся. И из-за его плеча видно её голову, и то, как она пытается осмотреться, поворачивая лицо в сторону, щурясь от яркого солнца.

— Мама... — шепчу я, и голос срывается, потому что слёзы душат, давят изнутри, и я не могу сделать вдох.

— А вот и ты. Я знал, что поймаю тебя тут!

Хватка смыкается на руке настолько крепкая и болезненная, что простреливает болью в позвоночник, когда он дёргает меня на себя. От рывка тошнить начинает, но я борюсь с этим и заглядываю в глаза своему страху.

Виктор.

Он смотрит мне в глаза и скалится как сумасшедший. Его взгляд будет ещё долго сниться мне в кошмарах, если сегодня я выживу.

Кира пытается кинуться ко мне, но её перехватывает другой человек. Какой-то мужик, огромный, с пустыми глазами, и я вижу, как Кира бьётся в его руках, пытаясь вырваться, но куда ей, женщине, против такого амбала?

— Серый, брось эту суку и подгони мне машину! — рявкает Виктор, удерживая меня за руку, и выворачивает её вверх, разглядывая кольцо.

Я смотрю на свою руку и вижу то же, что и он. Кольцо. Треснутое, почти рассыпающееся, но всё ещё сияет, пусть и совсем немного. Но оно все равно представляет угрозу для моего здоровья. Там еще есть кусочек меня.

— Я убью тебя, — шипит, заглядывая в глаза и тянет руку выше. — Ты пожалеешь, что вообще на свет родилась. Я тебе гарантирую.

А у меня от его рыка все в душе переворачивается, и паника, настолько разрывающая по груди, гуляет, что хочется просто оттолкнуть и убежать. Но знаю, что не выйдет.

Мужчина Киру не отпускает, а за волосы тянет в тёмно-синий фургон без номеров подкатывается к нам. Виктор дергает руку, и я начинаю кричать. Громко, изо всех сил, потому что, если меня сейчас затолкают в этот фургон, всё. Конец. Я больше никогда не увижу Тима. Никогда не увижу свою дочку, которая ещё даже не родилась. Маму не увижу..

Но Виктор второй рукой зажимает мне рот, и крик превращается в мычание. Жалкий, беспомощный звук, который никто не слышит в этом хаосе. Прохожие и не обращают внимания. У них свои проблемы.

Краем глаза вижу, что мамы и Барса уже нет. Скорее всего, он не видел, что я здесь. А она вряд ли поняла бы, даже если бы увидела. Она только очнулась после четырёх лет комы, она в шоке, она ничего не соображает.

— Руки от неё убрал!

Как в замедленной съёмке, оборачиваюсь, всё ещё в руках Виктора, и вижу, как из чёрного микроавтобуса выпрыгивает Тим. А за ним — Агастус.

Люди начинают в панике убегать, разбегаться кто куда, потому что от этих двоих веет такой угрозой, что инстинкт самосохранения срабатывает у всех одновременно. Даже те, кто только что бежал от больницы, теперь бегут от них, сталкиваясь, падая, но не останавливаясь.

Я слышу сдавленный всхлип со стороны Киры, которая тоже пытается вырваться из лап отморозка, держащего её за волосы. Вижу, как взгляд Громова при виде этого темнеет. Становится таким чёрным, таким пустым, что мне становится страшно. Не за себя. За того, кто держит его женщину.

— А то что? — Виктор скалится, и в его голосе столько наглости, столько уверенности, что меня тошнит. — Она моя невеста. Я имею на неё полное право.

Он трясёт меня, прижимая к себе, и я чувствую, как его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя синяки.

Глаза Тима наливаются кровью. Я вижу, как он начинает идти вперёд, на бешеной скорости, но его перехватывает Громов.

— Я тебе сейчас хребет вырву, тварь! Ты пожалеешь, что вообще к ней прикоснулся! — рычит Борзов и рвётся из захвата Агастуса

— По закону всех оборотней во всех кланах чужая истинная пара неприкосновенна, — голос Агастуса звучит жёстко, чеканя каждое слово и пытаясь удержать Тима, — И вам, Виктор, это должно быть. Я требую, чтобы вы отпустили этих женщин.

— Я не подчиняюсь арбитрам Сибири, — Виктор скалится ещё шире, обнажая клыки. — Потому что я с севера. И север мне закон.

Воздух вокруг сгущается. Становится тяжелым, почти осязаемым, и я чувствую, как от напряжения начинает звенеть в ушах.

— Тогда я тебе скажу, ублюдок, — раздаётся голос из толпы, и все оборачиваются. — Раз север тебе закон, то я требую, чтобы ты отпустил их.

Из больницы выходит Бьёрн Хансен.

Высокий, мощный, с нечеловеческими голубыми глазами, которые сейчас горят холодным пламенем. Он идёт медленно, но в каждом его шаге чувствуется сила. Огромная. Непреодолимая. Та, перед которой невозможно устоять.

С Виктора в момент слетает вся спесь. Я чувствую, как его рука, в которой зажата моя, трясётся. Мелко, противно, и он явно в панике, потому что он точно знает, что его конец близко. Это наследник клана белых медведей. Тот, кого он предал и Бьёрн может стереть его в порошок одним движением.

— Ты... — голос Виктора срывается. — Ты не альфа клана! И не имеешь права мне указывать.

После этих слов Хансен оскаливается. Медленно, хищно, так что становится видно каждый клык.

— Ну раз так, — произносит, и в голосе его звучит сталь, — то я отзываю документы на неприкосновенность у арбитров Сибири. Ведь их подписывал своей рукой именно я. Печать на них — моя.

Он переводит взгляд на Агастуса.

— Громов. При свидетелях я подтверждаю отказ.

Воздух сгущается до такой степени, что дышать становится почти невозможно. Виктор ревет раненым зверем, дёргая меня за руку так, что на глазах выступают слёзы.