Это была чья-то душа. Как и говорил Степан когда передал его ему. Захотелось сорвать его нестерпимо и выбросить к чёрту.

— Вот такая погань, — хмуро произнёс Захар и, развернувшись, пошёл на выход.

— Зачем это белым? — спросил Тим, догоняя его.

— Они вымирают. Постепенно. И численность довольно сильно начала сокращаться.

— Почему?

Захар пожал плечами и произнёс:

— Ходят слухи, что альфа белых изначально был как не от мира сего. Немножечко сумасшедшим. Он считает метки пары слабостью и не даёт их ставить. Его жена родила ему без метки, и он поставил запрет на них. Сильная пара дает сильное потомство, а слабакам не место в этом мире. Сейчас его сын уже взрослый, и на севере зреет огромный конфликт. Закрытый. Два чудовища столкнулись лбами не на жизнь, а на смерть за эти чёртовы метки.

— Так сын отца не поддержал?

— Нет. Он, как мне кажется, скоро устроит переворот. И альфа это чувствует, но он стар и слабеет с каждым днём. Его зверь не подпитывается своей парой без метки.

— А на какой чёрт ему руда?

— Есть информация, что им удалось достать душу одной искры. Но кольца нет, чтобы её переложить на него.

Тима током пробило. Это же Соня. Его Сонечка. И кольцо…

— Зачем ему её душа? Оно же защищает только от влияния?

— Нет. Не только. В нём энергия, а её можно направить на что угодно и как угодно. Ему нужна душа, чтобы поддерживать себя и не умереть.

И сейчас Тим понял, что он костьми ляжет, но ни руду, ни Соню он этому ублюдку не отдаст. Фотографии, сделанные на каком-то банкете в честь свадьбы… Кольцо всё ещё было на её пальце, а значит, пока у него не появится каменного кольца, Соня в относительной безопасности.

Он вырвет свою девочку из лап этого ублюдка, что бы это ни стоило.

— Расскажи мне о тех, с кем мне предстоит биться за место альфы, — произнёс Тим уверенно.

И Захар за его спиной улыбнулся, понимая, что он сделал правильный выбор.

Я сидела на стуле в тёмной больничной палате, сжав пальцами край сиденья так, что костяшки побелели. Чувствовала, как руки дрожат от неверия, от шока, который накрыл меня с головой, лишая способности думать, дышать, вообще что-то делать.

Я не верила Виктору. Ни единому слову не верила, потому что он лжец, манипулятор, тот, кто способен придумать любую историю, лишь бы получить желаемое. И не ожидала, что утром он сам увезёт меня в больницу. Частную.

Он провёл меня в одну из палат реанимации, открыв дверь бесшумно, словно боялся потревожить кого-то. На белой больничной койке, под стерильным одеялом, опутанная трубками и проводами, и правда была моя мама.

Я не спутаю её ни с кем.

Даже сейчас, когда она была такой бледной, почти прозрачной. Она была жива. Всё это время жива. Пока я рыдала на похоронах, пока стояла у гроба, пока верила, что больше никогда не увижу её. Она была здесь. В коме.

— Откуда ты знаешь? Почему отец… солгал и подстроил её похороны?

Я вытерла рукой слёзы со щёк и второй рукой сжала её ладонь, такую холодную, безжизненную, что внутри всё оборвалось от ужаса.

Даже тепла нет.

— Твоя мать, как и ты, миротворец. Вот только в пару ей достался отброс, и он её не любил.

Он сел на стул поодаль, облокотившись на спинку, и сжал виски, массируя их пальцами, словно у него разболелась голова. А с чего бы ей не болеть когда он так сильно пьет.

— А вы, по природе своей, не черпаете энергию из природы. Вы расходуете внутренний резерв, и если его не пополнять, он просто кончится. У твоей матери кончилась не вовремя, и она попала в аварию.

Я слушала, и внутри всё сжималось от боли и осознания того, что она умирала медленно. Годами. Потому что отец не любил её, потому что не мог дать ей то, что нужно было для жизни.

— А отец твой знал, что ничего сделать не сможет, ведь не любит её, и хотел похоронить. Вот только не смог. Ему помешали, и предвещая твой вопрос говорю тебе сразу, я не знаю, кто. Его сюда на пушечный выстрел не пускают. Другим разрешено приходить.

Я повернулась к нему, отрывая взгляд от мамы, и спросила, стараясь, чтобы голос не дрожал:

— Я знаю, что она спит. Но скажи мне, ты думаешь, я отдам кольцо ради этого знания? Её не вернуть… А даже если вернуть, я умру, отдав кольцо.

Виктор замер. Его глаза распахнулись шокировано, и я увидела, как по его лицу пробежала тень растерянности, потому что он видимо не ожидал того, что я знаю.

— Я всё знаю, — подтверждающе кивнула я, поглаживая холодные костяшки мамы большим пальцем.

Виктор молчал секунду, две, потом полез во внутренний карман пиджака и достал кольцо. Такое же, как у меня, но потрескавшееся и потухшее. Там разве что маленькая искра на дне камня пылала. Слабая, мерцающая, едва живая. Меня затошнило от одного вида и понимания, что его носительница мертва.

— Этого заряда хватит, чтобы дать тебе неделю, — сказал он, вертя кольцо в пальцах. — Я готов дать тебе время с матерью. Ты всё равно не жилец, и скрывать это я не буду. Но даю тебе шанс побыть с родным человеком.

И заставить её сердце разорваться от боли, что я так глупо потеряла шанс на своё спасение, который она мне оставила.

— Ты хочешь сделать это до свадьбы?.. — спросила осторожно, стараясь не показать, как сильно меня зацепили его слова.

— Я же не изверг какой-то! — фыркнул, и на его лице появилась кривая усмешка. — После свадьбы, конечно. Но ты за это подпишешь кое-какие бумаги. Ничего, что могло бы тебе понадобиться.

Мне кажется, он наслаждается тем, что говорит. Подтекст прямее палки у этого подонка. Мне на том свете ничего не понадобится? Может, я, как фараон, сама уйду, и не только имущество с собой, но и мужа потащу? Не одной же мне всё это терпеть?

Хотя, если судить по состоянию Виктора и его поведению, то он за свою жизнь тоже трясётся. Дрожит как хвост у пса, что косточку у хозяина просит.

С другой стороны, моё согласие ослабит его бдительность. Это шанс. Мама учила меня быть сильной. Хитрой мне приходится учиться быть самой.

— Я согласна, — произнесла твёрдо, глядя ему в глаза.

Виктор поднял взгляд, и на дне его глаз я увидела торжествующие нотки, словно он только что выиграл главный приз. Но пусть не обольщается сильно. Я сдаваться не собираюсь.

***

Мне не спалось. Вообще. Сердце было не на месте и я ворочалась в постели, скручивая простыни в постоянных приступах беспокойства и непонимания, что вообще со мной происходит. Ночь всегда вскрывает души и достает мысли из самых тёмных уголков разума. И от них под одеялом не спрячешься. Эти монстры сидят у тебя в голове.

Подойдя к окну, я распахнула его и взглянула в небо. Кровавая луна освещала всё зловещим светом, окрашивая снег в красноватый оттенок, особенно платье, что висело на манекене в углу комнаты. Полупрозрачный белый стал похож на кровь, и камни не добавляли белизны, а наоборот, делали его ещё более жутким, словно это было не свадебное платье, а саван.

Почему-то сегодня мне так отчаянно захотелось услышать его голос, и я, подавляя в себе все чувства, полезла в карман халата и по памяти набрала номер. Наизусть его знала. Не вытеснить из головы эти цифры. Не вытравить.

Приложила трубку к уху.

Гудок.

Ещё.

И ещё.

— Борзов слушаю, — раздался голос, и я замираю вместе со своим глупым сердцем, что защемило от пары слов его хриплым, усталым голосом.

— Говорите, — хрипит. А я ловлю рваный вдох, чувствуя, как он произносит это болезненно, словно ему больно говорить, и внутри всё сжимается от тревоги. Может, он ранен? Вдруг он заболел… Я ведь ничего не знаю. Ничего.

А в груди щемит так, что хочется закричать.

— Соня? — внезапно звучит его голос, тише, осторожнее. — Малыш, это ты?

И я всхлипываю, зажимая рот рукой, пытаясь сдержать рыдание, которое рвётся наружу, разрывая горло. Пытаюсь нажать кнопку сброса, но всё плывёт перед глазами, пальцы не слушаются. Меня насквозь прошибает болью через метку. Она жаром по телу ползет и ломает во мне что то. Рушит меня.