Зря я, конечно, такое сказала. Возможно, для него это больная тема. Но чёрт подери, он считает меня куском мяса. Так почему я должна относиться к нему лучше? Беречь его нежные чувства, когда он меня в расход пустить собрался с самого начала? Пошёл к чёрту.

— Тебе сегодня будет больно. Очень больно. И если я думал, что буду с тобой нежен, то ты сейчас перечеркнула вообще всё своим поведением.

Он вылетает из комнаты, хлопнув дверью так, что, если бы дом был чуть старше, штукатурка бы просто обвалилась. А я тяжело выдыхаю и, шатаясь на дрожащих ногах, подхожу к кровати и усаживаюсь на самый край.

Пошёл он к чёрту.

Зарядки на том телефоне осталось мало, но я очень надеялась на то, что Виктор упьётся в хлам и я смогу вызвать себе такси и незаметно шмыгнуть из этого дома. За оставшиеся дни я проверила как могу управлять двумя людьми одновременно. И если я пытаюсь сделать больше, кольцо сразу же трескается. Поэтому уже не вариант.

Надежда на то, что того алкоголя, что завезли в этот дом, хватит, чтобы и прислуга напилась, у меня была. Но не факт, что так оно и будет.

Кольцо уже было всё в трещинах и держалось только на том клею, который дала мне Лола. Мне кажется, что если я руку окуну в воду, растворяющую клей, кольцо просто разлетится. Но с другой стороны, это же хорошо… моя сила впитывается обратно. Но плохо то, что на Виктора я повлиять не могу никак, а он остаётся самым опасным человеком в этом доме. А я ещё своей силой не владею так, чтобы указывать больше чем двум людям. И знаю, что Виктор — оборотень. Не факт, что те люди, которых я возьму под свой контроль, смогут защитить меня от него, пока я буду бежать, роняя тапки.

***

На церемонии собралось множество людей, которых я даже не знала. Церковь была огромной. С высокими потолками, расписанными фресками, с витражными окнами, через которые пробивался бледный весенний свет, окрашивая всё в голубоватые и розовые тона. Вдоль стен стояли колонны, массивные, украшенные резьбой, а воздух пах ладаном, воском и цветами, которых тут было невероятное количество.

Они были везде, на каждой скамье, у алтаря, даже на полу лепестки были разбросаны, словно кто-то готовился не к свадьбе, а к похоронам.

На улице была весна. Снег уже почти сошёл, обнажив мокрую землю, и пахло талой водой, прелыми листьями, чем-то свежим и холодным. Но в этом платье, тонком, почти прозрачном, без лифчика, который Виктор порвал мне было холодно. Очень холодно. Мурашки по коже, соски напряжены, и от этого чувствую стыд, потому что понимаю, что все видят.

Куча фотографов облепили нас со всех сторон. Щёлкали затворами, кричали: «Улыбнитесь!», «Посмотрите сюда!», и от вспышек рябило в глазах так, что хотелось зажмуриться и не открывать их вообще.

Виктор был пьян. Очень пьян. Шатался, держался за мой локоть слишком крепко, словно боялся упасть, и от него несло так, что меня тошнило. Но он старался держаться. Выпрямлял спину, улыбался для камер, хотя улыбка эта была кривой, фальшивой.

И ещё я заметила, что человека, которого очень боялся Виктор, на церемонии нет. Того кого называл «альфой белых».

Я иду по дорожке к алтарю, и каждый шаг даётся с трудом, словно ноги налиты свинцом. Думаю о том, что это просто какая-то не такая свадьба. Не такую я хотела в своей жизни. Да и жених тоже так себе.

Виктор шатаясь стоит около алтаря, больше похожего на алтарь по жертвоприношению, как будто меня сейчас туда положат, и всё, и начнут вызывать дьявола.

И только я подхожу, как у меня щиплет в глазах и в носу, что хочется плакать. Руки дрожат.

Священник вещает, что нужно снять кольцо о помолвке и надеть обручальное, и меня начинает трясти. Я не хочу снимать это кольцо. Но священник настаивает, протягивает руку, ждёт. Одного взгляда на виктора мне хватает, что бы понять, что он не будет ждать. Я умру прямо сейчас… И свадьба станет моими похоронами.

И в этот момент двери в церковь открываются с грохотом. Я оборачиваюсь, и сердце замирает.

Там стоит Тимофей.

И он стоит там не один.

В зале раздаётся шум, сначала тихий, приглушённый, потом всё громче, словно волна, накатывающая на берег, и я чувствую рывок. Вскрикнув от неожиданности, ощущаю, как Виктор прижимает меня к себе так крепко, что кажется, сейчас переломает мне рёбра. От давления дыхание перехватывает и внутри всё сжимается от страха, потому что понимаю, он не остановится, если захочет причинить мне боль.

Он сжимает руку и боль простреливает по всему телу. Острая. Жгучая. Разливающаяся волнами от груди к рукам, и я пытаюсь отцепить его пальцы от себя, царапаю ногтями по коже так сильно, что чувствую, как под ними остаются красные полосы, дёргаюсь изо всех сил, но он не отпускает, только сжимает ещё крепче, словно хочет впечатать меня в себя, растворить, уничтожить.

— Закрой рот. Иначе я тебе шею сверну, сучка.

Виктор выплёвывает слова прямо мне в ухо, и я чувствую брызги его слюны на коже. От его дыхания, пропитанного алкоголем, едким и тошнотворным, меня мутит так, что хочется вырваться и убежать куда глаза глядят. Вот только его хватка железная, нечеловеческая, потому что он оборотень и я для него не более чем хрупкая игрушка, которую можно сломать одним движением.

Тим идёт по дорожке, и это шествие похоже на предвестник апокалипсиса. Одетый во всё чёрное, как сама смерть, как и мощные мужчины за его спиной. Их так много, что кажется, нет конца им. Десятки. Может, больше. Все огромные и хмурые, все движутся синхронно, словно единый организм, и от их присутствия воздух в церкви становится тяжёлым, давящим, будто перед грозой, когда небо наливается свинцом и хочется спрятаться.

Люди начинают суетиться, оборачиваются друг к другу, шепчутся нервно, кто-то встаёт со скамей так резко, что они скрипят, кто-то пятится к стенам, и все жмутся друг к другу, словно ища защиты от того, что сейчас произойдёт.

Женщины хватаются за руки своих спутников, сжимают их пальцы до побеления костяшек, мужчины напрягаются, готовые защищаться, хотя против такой толпы они вряд ли что-то смогут сделать, ведь эти люди выглядят так, будто способны разнести церковь до основания за считанные минуты.

— Что тут происходит?!

Священник выкрикивает это так нервно, что голос срывается на визг, и я вижу, как его руки дрожат, сжимая Библию. Как будто она может его защитить от того хаоса, что начинается в зале. Хотя понятно, что книга, даже святая, ничем не поможет, если начнётся драка. Но тут будет не драка… По глазам Борзова видно, что он готов устроить тут бойню.

— Я приехал за своей женщиной.

Тимофей произносит это низко, гулко, и голос разносится по всему залу, отражаясь от высоких сводов, раскатываясь эхом. Такой уверенный и мощный, что внутри всё замирает от этих слов, потому что слышу в них обещание, угрозу и нечто такое первобытное, что по коже бегут мурашки.

Поднимаются крики и гомон. Щелчки фотокамер звучат один за другим, словно пулемётная очередь. Вспышки слепят глаза, и я слышу, как Виктор за моей спиной скрипит зубами так громко, что мне кажется, он сейчас их сломает от ярости. Он зол.

Не просто зол, а в крайнем бешенстве, я чувствую это по тому, как напряжено его тело, как дрожат руки, сжимающие меня, как учащается его дыхание, становясь рваным, хриплым.

Он тянет меня назад и начинает отходить, пятясь к алтарю, волоча меня за собой, словно я не человек, а какая-то вещь, которую можно швырять куда угодно, и от этого осознания внутри всё холодеет.

— Подождите! У нас тут сочетаются браком Виктор и Соня! Вы что, против этого брака?

Священник вскидывает руки, пытаясь остановить происходящее, но выглядит он жалко, растерянно, словно сам не понимает, что делать в этой ситуации, ведь такого явно не учат в семинарии, да и вообще никто не ожидал, что на свадьбу ворвётся целая армия разъярённых оборотней. Его лицо побледнело так, что стало почти серым, глаза бегают из стороны в сторону, и я вижу, как он пятится к алтарю, явно не желая оказаться между двумя разъярёнными оборотнями, потому что инстинкт самосохранения у него работает исправно.