— Я счастлив знать, что у нас будет ребёнок, — он целует мой живот, и от этого прикосновения внутри всё сжимается сладкой болью.

Я осматривала кабинет, в котором меня оставил Тимофей, оглядывая строгую мебель из тёмного дерева. Массивный стол, заваленный какими-то папками, книжные полки вдоль стен, заставленные юридическими изданиями и документами в толстых переплётах, и от всего этого веяло чем-то серьёзным, деловым, из-за чего я чувствовала себя не в своей тарелке.

Усевшись поудобнее на кресле которое издало протяжный звук, когда я устроилась в нём, я включила компьютер и стала ждать, пока он загрузится, барабаня пальцами по подлокотнику. Ввела пароль, который дала мне милая девушка-секретарь, улыбчивая такая, что меня даже немного напрягло. У него тут молоденькая помощница сидит. Чай ему наверно приносит…

Выйдя в сеть, я обнаружила кучу новостей о сорванной свадьбе, и даже интервью Виктора с заявлением о том, что он похищение моё не оставит безнаказанным и все, кто причастен к нему, понесут наказание.

Я смотрела на экран, чувствуя, как внутри всё закипает от злости. Он обещает, что спасёт невесту и не пожалеет ресурсов, ведь деньги просто бумажки, и я любовь всей его жизни.

Столько пафоса и наигранности, что хочется швырнуть в экран чем-то тяжёлым. Но лучше бы ему в лицо.

Ему не жалко отблагодарить тех, кто предоставит информацию о моём местонахождении, говорит он, глядя в камеру с таким страдальческим выражением лица, словно его действительно терзает боль разлуки, а не желание заполучить моё кольцо которое я с утра отмыла от клея и обнаружила, что оно почти погасло. Там все растрескалось почти в мелкую крошку и осталось немного для полной свободы. Но что то все же не давало мне покоя.

Ухмыляюсь криво, отпивая чай из белой керамической чашки, обжигающий язык так, что хочется выплюнуть обратно, но я терплю, потому что мне нужно что-то сделать, чтобы не орать от того, что вижу на экране.

Этот ублюдок со сломанным носом так трепетно вещает о любви ко мне, что меня тошнит от каждого его слова, от этого наигранного пафоса, от того, как он смотрит в камеру, и я вижу, как журналистка, сидящая напротив него, буквально тает. Верит каждому слову этого лжеца. Чёртов лицемер, что любит только себя и свою выгоду.

Потянувшись на большом кресле, чувствуя, как затекшие мышцы спины приятно ноют, я расстёгиваю новые ботинки, что сегодня утром привёз курьер вместе с одеждой и забираюсь в кресло с ногами, усаживаясь удобнее, подтягивая колени к груди.

Мы почти всю ночь проговорили с Тимом, лёжа в обнимку на кровати, среди хаоса его квартиры. Он рассказывал мне о своём клане, о том, через что прошёл, о боях, в которых участвовал, о том, как искал меня, сходя с ума от невозможности найти хоть какой-то след. А я слушала, прижавшись к его груди, слушая, как бьётся его сердце, и не могла поверить, что всё это правда, что я действительно здесь, в безопасности. Что он нашёл меня и забрал.

А утром Тимофей, пока я спала, убрал все осколки и мусор с пола, собрал битое стекло, выбросил разорванную мебель, и когда я проснулась, квартира уже выглядела не так катастрофично.

Тим обещал всё отремонтировать и что пока мы погостим в доме его друга, там безопасно.

Сегодня я хотела с ним обсудить ещё кое-что важное, что не давало мне покоя с самого утра. Но сначала мне нужно было зайти в облако и выгрузить оттуда документы. Там ещё есть прегрешения отца, и другие фамилии фигурируют, связанные с какими-то сделками и переводами денег на огромные суммы, и мне было важно показать всё это Тиму, потому что, может быть, это поможет нам как-то защититься. Распечатав всё на принтере и сложив бумаги аккуратной стопкой.

— Ты как? Всё в порядке?— Он зашел в кабинет и поцеловал меня в макушку, обнимая за плечи.

— Да, я тут документы тебе показать хотела. Они были в том конверте, что мама передала...

— Да, давай.

Он взял из моих рук документы, и его брови взметнулись вверх, когда он начал читать, пробегая глазами по строчкам. Читал листок за листком и хмурился, и я видела, как его челюсть напрягается, как желваки ходят под кожей, как пальцы сжимают бумагу так крепко, что она сминается по краям, и понимала, что то, что он читает, его злит, очень злит.

— Это нужно показать моему другу, солнце. Помнится, похожие не так давно слили в сеть и...

— Это я сделала...

Тим обернулся как раз, когда я обувала ботинки обратно и помог мне встать с кресла, подхватив под локоть так нежно, словно я могу сломаться от неосторожного движения.

— Ты? Но как?

Он подхватил куртку и помог мне надеть, придерживая за плечи, поправляя воротник, и я чувствую, как щёки вспыхивают от таких простых, но таких приятных жестов. Вот же джентльмен. Такое его поведение было совершенно непривычным и безумно приятным для меня, потому что раньше никто так не заботился обо мне, не помогал с такими простыми вещами, не делал меня центром своего внимания, не относился ко мне так. Будто я что-то ценное, что нужно беречь.

— Я... своровала телефон у стюардессы и... ну, я злая была, и некоторые загрузила в интернет.

Тимофей засмеялся, притягивая меня к себе и обнимая так крепко, что я чувствую каждую мышцу его тела, прижимаясь к его груди.

— Опасная ты женщина. Мне стоит бояться?

— Да. Сфотографирую тебя спящим и пускающим слюни на подушку, и выложу в сеть. И никто не будет тебя бояться.

— Я уже трясусь от страха. Ты умеешь испугать, — он смеётся, и этот звук такой тёплый, такой искренний, что внутри всё переворачивается от счастья.

Мы вышли и, пройдя по коридорам я увидела детей, что стояли на тренировочной площадке на улице, в одних футболках, несмотря на холод, и от этого мне стало не по себе, потому что на улице явно не жарко.

Напротив них стоял смутно знакомый мне парень и что-то им говорил, жестикулируя руками, показывая какие-то движения, а дети повторяли за ним, серьёзные, сосредоточенные. Через окно я не могла разобрать слов, только видела, как двигаются его губы, как дети внимательно слушают, не отвлекаясь ни на что вокруг.

— А откуда тут дети?

Мы прошли дальше, и Тим, хмыкнув так, будто вопрос был ожидаемым, произнёс:

— Но это же база Карателей. Здесь находятся те дети, которые в силу обстоятельств остались без родителей и выбрали не спокойную жизнь, а защищать других.

— В смысле?

Я не понимала, о чём говорит Тим, и он, повернувшись ко мне, наклонился так, чтобы наши глаза встретились, приобняв ладонями за плечи, и прошептал, и в голосе его была какая-то тяжесть:

— Здесь ребята, чьих родителей убили. Они выбирают. Перед ними всегда стоит выбор — поехать в детский дом или стать карателями, защищать оборотней от угрозы, соединить закон и порядок. Это сложно объяснить.

— А как же их родственники?

Я не верила в то, что детей могут бросить вот так, ведь всегда же есть тёти, дяди, двоюродные братья, какая-то семья, которая должна забрать ребёнка и позаботиться о нём.

— Сюда попадают только те, у кого никого нет. Как видишь, здесь не так уж и много ребят. Со всей Сибири это достаточно маленькое количество. Когда я попал сюда, здесь, знаешь, было намного больше. Времена тогда были паскудные, если честно, беспредела много было. Оборотней исчезали пачками, вместе с семьями, с имуществом, словно их и не было никогда. Нас было много. Сейчас же большинство тех, кто был здесь… они вышли из карателей или уже отдали Богу душу. Кто как. Я рос и мечтал о мести. Как и многие тут, она ведь не уходит, она просто медленно тлеет внутри. От неё очень сложно избавиться. Особенно, если не хочешь.

— А сейчас у тебя получилось избавиться?

Мне было важно знать, что в нём нет той агрессии, которая была раньше. Звериной ярости, которую я видела в его глазах, потому что я бы не хотела столкнуться с ним ещё раз с таким злым, ведь мне кажется, что всего, что я видела, было уже достаточно, чтобы напугать меня на всю оставшуюся жизнь.