— Что это?
Тим кладёт подбородок мне на плечо, и я ощущаю тепло его тела, прижимающегося к моей спине. Вдыхаю его запах, такой родной, что хочется развернуться и уткнуться лицом ему в грудь. Он вытаскивает из моей руки паспорт, открывая его, и я чувствую, как он замирает, как напрягается его тело, прижатое к моему.
— Это липовый паспорт? — произносит медленно, с какой-то нарастающей тревогой в голосе, и я сглатываю, понимая, что сейчас будет.
— Солнце, ты хоть понимаешь, какой срок грозит тебе за эту невинную безделушку?
Он кидает паспорт на постель так резко, будто он обжигает ему пальцы, и смотрит на документы дальше, пробегая глазами по строчкам, и я вижу, как его брови сползаются к переносице, как губы сжимаются в тонкую линию.
— Так документы о богатом наследстве всё это время были тут. — Он качает головой, и в голосе появляется что-то хищное, опасное. — Эх, знал бы, уже твоего отца без трусов оставил.
— Угу.— Выдавливаю из себя, потому что не знаю, что ещё сказать, и от его близости мысли путаются, сбиваются в кучу, из-за чего не могу сформулировать что-то внятное.
— Посмотри на меня, Сонь. — Тим забирает документы и разворачивает меня к себе лицом, и я вижу, как его глаза горят алым, таким ярким, что становится не по себе. Поднимаю голову, заставляя себя встретиться с ним взглядом, и ловлю поцелуй.
Жадный.
Требовательный.
Словно он пытается выпить меня до дна.
Борзов обнимает меня одной рукой за талию, прижимая к себе так крепко, что чувствую каждую мышцу его тела, а второй рушит локоны на моём затылке, зарываясь пальцами в волосы и дёргая так, что на глазах выступают слёзы.
Они распадаются вместе с плотиной чувств, что сдерживали мою душу, и я чувствую, как внутри всё рушится, все стены, что я так тщательно возводила вокруг себя.
Не успеваю понять, как мужчина роняет меня на кровать, и пружины скрипят под нашим весом, и он продолжает целовать, накрывая своим телом, придавливая меня к матрасу так, что я не могу пошевелиться.
— Я так скучал по тебе. Безумно. Думал, с ума сойду, пока искал. Чуть не свихнулся...
Он произносит это между поцелуями, прерывисто, и я чувствую, как его руки скользят по моему телу, исследуют каждый изгиб, каждую впадинку, словно он боится забыть, какая я на ощупь.
— Ты... ты искал меня? Но ты же сказал там, в клубе...
— Дурочка.
Он отрывается от моих губ и смотрит мне в глаза, и в его взгляде столько боли, что хочется отвернуться.
— Ты влила свою силу в письмо. И затуманила мозг мне... Нахрена только? Я слабак, по-твоему? Совсем в твоих глазах немощный? Женщину свою защитить не могу?
Его слова терзают, и я, качая головой отрицательно, вспоминаю, как Виктор чуть не пристрелил его, как взорвал машину и он чуть не погиб, как я смотрела на видео, где красная точка прицела танцует на его спине.
— Он чуть не пристрелил тебя! Твоя машина взорвалась... Виктор мне видео показал и сказал, пристрелит... А я... я не могла, понимаешь... Ты ведь дорог мне! — Голос срывается на крик, и я чувствую, как по щекам текут слёзы, горячие, обжигающие.
Тим смотрит мне в глаза, и на лице застывает шок, словно он только сейчас понял что-то важное.
— Видео? Это он машину взорвал?
— Да, человек там был, и он с оружием сидел, и нацелился на тебя... Я как точку красную на твоей спине увидела... Не могла я иначе… — Всхлип тонет в жарком поцелуе, и я обхватываю руками Борзова за шею, притягивая его ближе, цепляясь за него так, будто боюсь, что он исчезнет. Его поцелуи жаркие и страстные.
Таких ещё не было.
Поцелуи на грани боли и отчаяния, словно он пытается передать мне всё, что чувствовал эти дни, весь ужас, всю тоску.
— Дурочка моя сильная...— шепчет это мне в губы, и я чувствую, как его руки дрожат, обнимая меня.
— Почему потом ничего не сказала? Я бы смог тебя защитить. Выкрал бы тебя...
Ответить не могу, мне вдруг душно так становится, будто воздуха не хватает, словно кто-то сжимает грудную клетку железными тисками.
— Сонь? Ты чего?
Хватаю ртом воздух, пытаясь вдохнуть, но не получается, и Борзов, поняв в чём дело, просовывает руки под мою талию и просто разрывает корсет со спины. Ткань трещит, рвётся с громким звуком, и я наконец могу дышать, втягивая воздух полной грудью. Платье вроде и лёгкое, но перетягивало так сильно, что я и не замечала, как дышу лишь в половину, как задыхаюсь медленно, постепенно.
— Блядское платье. — в голосе столько ярости, что я вздрагиваю. — На показ тебя выставил, словно ты ему принадлежишь.
От рычащих ноток в его голосе по моей спине ползут колючие мурашки, и всё тело наполняется жаром, разливающимся волнами от груди к животу, к ногам. Меня словно пламя лижет изнутри, и я теряюсь от того, как его ладони стягивают с меня платье, медленно обнажая кожу, оставляя меня в туфлях на шпильке и трусиках. А на Тимофее всё ещё рубашка и брюки, и это так смущает, что я прикрываю грудь руками, пытаясь спрятаться от его взгляда.
— Не прячься от меня.— Он отводит мои руки в стороны, прижимая их к матрасу. — Ты прекрасна.
Борзов подхватывает мою ногу, и я вздрагиваю от неожиданности. Он стягивает туфельку, скидывая её куда-то в угол, где она падает с глухим стуком. Закидывает ногу к себе на плечо и целует прямо в бабочку на щиколотке. В нашу метку.
Жар жгучей волной расползается по телу, показывая, что то, что было до, лишь жалкие искры, слабое подобие настоящего огня. Сейчас пламя более реально. Оно разгорается между нами. Опаляет. Превращает всё, что было, в пепел, выжигает дотла, не оставляя ничего.
Тим проделывает то же и со второй моей ногой, стягивая туфлю и целуя щиколотку, и я готова застонать в голос от того, как его губы скользят по коже, оставляя за собой след жара, но он убирает ноги со своих плеч и просто ложится сверху.
Его мощное тело закрывает собой весь мир, и я больше ничего не вижу, кроме него, ничего не чувствую, кроме его веса, придавливающего меня к постели. Я словно в коконе из его тела и бешеного стука наших сердец, синхронного, как будто мы одно целое.
— Я не отпущу тебя больше никогда. — произносит это так серьёзно, что не остаётся сомнений в его словах. — Я смогу тебя защитить от любой опасности. От любой. Если понадобится, я развяжу войну между кланами и убью всех, кто попытается отнять тебя. Не отдам тебя никогда.
Кладу руки ему на плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются мышцы, и целую в губы, нежно, осторожно.
— Не отдавай меня никому.
— Не только тебя. — Его рука смещается на мой низ живота и поглаживает его нежными движениями, и я теряюсь, не понимая, о чём он говорит, потому что слова не складываются в смысл.
— О чём ты?
Он заглядывает мне в глаза, и в его взгляде столько нежности, что внутри всё переворачивается, и говорит то, что просто невозможно.
— Ты беременна.
Мир останавливается. Я слышу только стук собственного сердца, бешеный, хаотичный.
— Я чувствую от тебя сладкий запах. В тебе есть маленькая искорка.
— Ты о чём?! — Пытаюсь сесть, но он не пускает, держит на месте. — Я не могу... В особняке Виктора была знахарка, она сказала, что нет...
— Ты миротворец, солнышко.— Он гладит мой живот, и от этого прикосновения по коже бегут мурашки.— Будь ты человеком, это было бы заметно, ведь в тебе был бы малыш-оборотень. Но у миротворцев первыми в роду всегда рождается девочка с тем же даром, что и мать. Никто бы не понял, что ты беременна, пока не полез живот. Но я чувствую сладкий запах от тебя, ведь я отец этой крошки.
Тим спускается на колени перед кроватью, и я вижу, как он смотрит на мой живот с такой нежностью, с какой раньше не видела, и кладёт голову мне чуть ниже пупка, обнимая руками за талию. А я поверить не могу...
Все симптомы списывала на стресс. Хотя скачки настроения, тошнота и зверский аппетит... Меня швыряло всё время. Бросало то в жар, то в холод... То дикая злость, то слезы…А я и не думала об этом, не допускала даже мысли, что могу быть беременной.
