Я подчиню тебя — сохранив тебя.

Слова сменились жаркими поцелуями. По кромке губ, по линии подбородка, еще хранившего оттиск его ладони, по скулам. Окончательные остатки моего контроля пали, словно губы Майкла сейчас сжигали их дотла.

Словно освобождали внутри меня то, на чем можно построить что-то новое.

А его руки, скользящие по моему телу, вызывающие никогда ранее не известную сладкую дрожь, из всех, что когда-либо была мне доступна.

- Хочешь... я покажу тебе, как могла бы выглядеть эта бездна — на расстоянии одного касания? Только если скажешь "да".

Я не смогла ответить. Только яростно ответила на его поцелуй, желая раствориться в нем без остатка.

— Тогда не отворачивайся.

Его голос стал ниже, грубее, в нем послышалась почти физическая тяжесть.

— Чувствуй... каждую клетку своей кожи.

Его тело накрыло мое. Яркие звезды на запредельной высоте стали еще ярче.

— Ты сейчас на краю, малышка, — его слова захватили меня.

В них было темное тепло, обладающее даром исцелять. И только Майкл решал, упаду ли я в эту бездну или останусь на свету.

— Ты принадлежишь мне, — прошептал он, так близко, что дыхание обожгло кожу, — здесь, сейчас... полностью.

Ещё секунда.

И кажется, что весь мир сузился до его голоса, до давления его руки, до цепей на моих запястьях.

— Я могу утащить тебя туда, где уже не будет "я сама хочу" — будет только "я должна", — мягкий, почти обещающий голос, — но я хочу, чтобы ты осознанно шла за мной.

Шаг за шагом.

Понимая, что с каждым разом возвращаться будет труднее.

Майкл склонился к моему уху.

— Готова ли ты сделать первый шаг в бездну — для меня?

Его рука, всё ещё удерживая цепь, чуть сильнее натянула её — словно подчёркивая: стоит мне сказать «да», и назад пути уже не будет.

Я приоткрыла рот, сама не понимая, что хочу ему ответить. Цунами окончательным наплывом растворила меня в себе полностью, превратив мир в сосредоточение чистого удовольствия без права что-то решать… и даже думать.

Я очнулась в его объятиях. Неизвестно, сколько времени прошло.

Теплое покрывало и жар его кожи гасили озноб в моем теле. Отголоски полета на запредельную высоту все еще качали меня в полузабытии. Сладкая боль во всем теле напоминала о том, что произошло.

Я повернула голову, вглядываясь в лицо Майкла затуманенным взглядом.

Смотрела и думала – а ведь мне никогда прежде не было так хорошо и легко одновременно.

Я потеряла над собой контроль… но никто не забрал меня в момент наибольшей слабости. Меня бережно пронесли через неизвестность в момент самого наибольшего доверия.

А потом я вспомнила, что говорила ему… как соглашалась с самыми опасными откровениями, умоляя забрать меня в эту тьму, и по спине прошел холодок.

Я глубоко вдохнула. Воздух был как будто наполнен покоем. Но внутри было неспокойно.

— Майкл, — прошептала я. — Я… я пообещала слишком много. Тогда, в том состоянии. Это было... затуманено.

Он не отстранился. Не напрягся. Только кивнул и заглянул мне прямо в глаза. В этих глазах не было упрёка. Только тепло.

— Я никогда не воспользуюсь твоим согласием в таком состоянии, Блейк. Никогда, — спокойно произнёс он. — Всё между нами будет только по твоей воле. Если я когда-нибудь подавлю тебя… если сломаю — ты вправе уйти. И я позволю тебе это. Но я обещаю: я буду рядом. Забота. Покой. Тепло. Это — то, что я хочу дать тебе.

Моё сердце глухо ударилось о рёбра. Я не могла ответить словами. Только кивнула. Снова кивок вместо тысячи слов. И этого оказалось достаточно.

Он понял.

Майкл накрыл меня поцелуем — не властным, как прежде, а глубоким, уверенным. Его руки обвили мою талию, притянули ближе, и я больше не сомневалась. Он был моим.

Его движения были уверенными, целеустремлёнными, будто он давно знал, как именно хочет прикасаться ко мне. Он держал меня крепко, но не жестоко — как свою. Каждое касание было как обещание: «Я здесь. Я не предам».

Моё тело откликалось на него, как будто всё это время ждало только его. Его голос, шепчущий: «Смотри на меня», — пускал огонь под кожу. Его ладонь, скользнувшая по моей спине, поддерживала, направляла, вела.

Когда мы остались лежать, переплетённые, в дыхании друг друга, я тихо спросила:

— Если я твоя… мне придётся носить ошейник?

Он усмехнулся и, не открывая глаз, ответил:

— Нет. Разве что ты сама захочешь.

Я рассмеялась сквозь остатки напряжения.

— Знаешь… я видела в Bulgari кое-что, на что, возможно, соглашусь.

Майкл улыбнулся. А я, впервые за долгое время, почувствовала: я дома.

Эпилог

Прошло полтора года.

Санторини цвёл белизной своих домов и закатным золотом скал. Солнце, прежде беспощадное, теперь касалось кожи мягко — будто ласковая рука, будто прикосновения Майкла после шторма, в котором я любила плавать едва ли не сильнее, чем купаться в его нежности.

Волны снизу вспенивались о каменные террасы, где виноградные лозы цеплялись за каждую балку, за каждый выступ, стараясь удержаться, как и я когда-то — за себя, за него, за нас.

Мы сняли дом, утопающий в зелени, как будто он рос здесь с античных времён. В саду, над патио, нависала глициния — её фиолетовые кисти трепетали от лёгкого ветра. Белый стол, тонкий запах розмарина, бокалы с холодным вином и он — рядом, босиком, в белой льняной рубашке, чуть расстёгнутой на груди.

Я улыбнулась и повернулась к нему, глядя на мужчину, которому когда-то не доверяла ни на мгновение, а теперь доверяла самое хрупкое.

— Возьми его на руки, — тихо сказала я.

Он чуть нахмурился, не сразу, осторожно принял младенца из моих рук. Его движения были непривычно бережными, и в этот момент лицо Майкла изменилось — жесткость исчезла, будто кто-то выключил свет или зажёг свечу. Его взгляд стал глубже. Мягче. Раньше его могла видеть таким только я.

— Ты держишь его, как будто он твой, — прошептала я.

Он посмотрел на меня. И не ответил. Только чуть кивнул, а во взгляде было слишком многое — слишком настоящее, слишком опасное.

Сердце предательски ёкнуло.

— Может, когда-нибудь, — сказал он наконец. — Если ты захочешь.

Прежде чем я успела ответить, позади щёлкнул затвор камеры.

— Вы серьёзно? Даже здесь, на отдыхе? — в голосе Майкла была смесь недоверия и раздражения.

— Фотографии не спрашивают о месте. — Голос Дреа звучал весело. Она шагнула на патио, вся в лёгком, как дым, платье цвета лаванды. На плече у неё висела камера, волосы были заплетены в небрежную косу, а на лице — та самая сосредоточенность, которую я узнала бы в любой точке мира. — Верни уже моего сына, Майкл. Он так скоро от меня отвыкнет.

Она протянула руки, и Майкл нехотя отдал ей малыша, погладив его по тёплой макушке. Рядом появился Адам — высокий, светловолосый, с кожей, обожжённой солнцем. Он был воплощением спокойствия: в одной руке — стакан сока, в другой — терпеливое участие.

Он поцеловал Дреа в плечо, и она, чуть прищурившись от удовольствия, взяла стакан и сказала:

— Тебе идёт быть отцом, Майкл.

Я поперхнулась смехом:

— О нет! Мы с ним только поженились! Дай нам насладиться друг другом хотя бы один сезон. К тому же... ты видела новую конструкцию в моей комнате?

Дреа рассмеялась, качая Лиама на руках.

— Детям не объяснишь, что ваш медовый месяц длится 24 на 7.

Адам с интересом поднял бровь:

— О чём это вы?

Мы с Майклом переглянулись, и мне захотелось снова — как раньше — спрятаться в нём, раствориться. Он склонился ко мне, и наш поцелуй был таким, каким должен быть закат: медленным, тёплым, неминуемым.