— Твоя очередь, — сказала Дреа. И её голос звучал иначе. Жестче. Целеустремлённее.

— Что ты хочешь снять?

— Не тебя, — она посмотрела в глаза, — а то, что в тебе спрятано.

Она подошла к центру комнаты, и я увидела — с потолка свисает старая декоративная цепь. У стены — огромная тень раскрытой двери, чёрная, искажённая. Прожектор направлен так, что создаёт иллюзию, будто кто-то сейчас войдёт… или выйдет.

Ассистентка была как тень. Она дала мне в руки зажженную черную свечу.

— Держи её, как будто ты последняя, у кого остался свет. За спиной — то, что тебя когда-то чуть не сломало. Но ты стоишь. И держишь огонь, - сосредоточилась Иллюзия.

Я не играла. Просто встала, подняла руку со свечой и посмотрела в камеру. Не как модель. Как свидетель. Как выжившая.

Щёлк.

Щёлк.

Щёлк.

— Это не боль, — прошептала Дреа. — Это момент до. Где ты ещё не решила: убежать… или обернуться.

Я почувствовала, как внутри сдвинулось что-то тяжёлое. Как будто я провалилась в ту самую точку — точку «до».

Эта Дреа будто заглянула мне в душу. Какая глубина понимания для девушки ее возраста. Какая игра метафор. Творческие люди всегда восхищали меня.

Съёмка закончилась, но я не могла сразу сесть.

Я просто стояла, тяжело дыша.

— У тебя тип… дерзкого ангела, — вдруг сказала Иллюзия, мягко. — Я давно искала такую модель. Я счастлива, что ты согласилась.

Я лишь кивнула. Не могла говорить. Потому что казалось — меня сняли на плёнку не снаружи, а изнутри.

Я подозревала, что у фотографа такого уровня график расписан по минутам. Но как оказалось, Дреа выделила этот вечер исключительно для нашей сьемки, и сосредоточилась только на ней.

- Спасибо тебе еще раз. Отдохнем, и сделаю еще пару кадров. Ты же не устала?

- Мне кажется, я не хочу останавливаться.

- Тогда немного отдохнем. Ты знаешь, я смотрю на тебя и пытаюсь понять. Есть что-то общее. Я не могу понять, что имеено.

Мы сидели на подоконнике, босые, с чашками крепкого кофе. В студии снова было тихо — только капли музыки где-то на фоне. Джаз, медленный и с царапиной в голосе саксофона. Дреа закинула ногу на ногу, выпрямила спину. Я чувствовала, как в теле ещё дрожит напряжение, будто съёмка была не игрой, а экзорцизмом.

— Ты всегда такая? — спросила я, глядя, как пар от кофе исчезает в воздухе.

— Какая?

— Ну… такая, будто у тебя внутри — ночное небо, и ты просто достаёшь из него кадры.

Она усмехнулась.

— Первый раз мне это говорят. Обычно спрашивают, что я курю.

— А ты куришь?

— Нет. У меня тьма внутри — чистая, без добавок.

Я рассмеялась. Она тоже. Мы пили молча. Было хорошо. Не нужно было нравиться друг другу, не нужно было ничего изображать. Мы просто были.

— Как ты вообще начала снимать так тонко и так профессионально? — спросила я.

— После того, как перестала быть собой, — просто ответила она. — Когда ничего не осталось, кроме взгляда. Я смотрела на мир, чтобы понять, что во мне ещё живое. И оказалось — кадр.

Она говорила спокойно, будто давно привыкла к этим словам. Я же слушала, будто хранила каждую фразу, как плёнку в темноте.

— А у тебя? — спросила она. — Почему ты согласилась?

— Хотела попробовать быть не той, кем все меня считают. И быть… увиденной. Настоящей.

— Тогда тебе точно сюда.

Дреа выбила из пачки сигарету ловким щелчком. Я курила очень редко, но сейчас был как раз такой момент.

Я закурила, поглощая лайтовый дым, и наблюдала, как Дреа вглядывается в меня. В её глазах уже не было того изначального фокуса, словно она медленно выходила из того, что на самом деле не нужно было бы вспоминать.

— И что было, после всего этого? Того, что с тобой произошло. Ты справилась? — спросила я, пытаясь заглушить в себе осознание того, как сильно я сейчас её понимаю. Как много скрытых ран могло быть за этим взглядом. — Как ты это пережила?

Она спрыгнула с подоконника и села на старый стул, поставленный на фоне студийного света. Легко, как будто сама атмосфера комнаты позволяла ей стать частью этого мира — чёрного, затаённого, но наполненного светом.

— Не помню, — ответила она, вдруг взглянув в пространство, в котором, казалось, что-то её держало. — Пару месяцев, если честно. Был какой-то провал в памяти. Словно кто-то вырвал эти моменты и вставил нечто другое на их место. Потом я иногда вижу тень. В кошмарах, в темноте. Это — как страх. Он до сих пор рядом. Иногда кажется, что я что-то не так сделала. И кто-то просто стер из моей памяти срок в несколько месяцев. Я помню, цвели апельсины на аллее. А потом очнулась, плоды уже набирали оранжевый оттенок.

Я молчала, понимая, что этот разговор слишком личный. И она не ожидала, что я скажу что-то утешающее.

Просто слушать. Это всё, что я могла. Но не могла не задать ещё один вопрос.

— А что ты сделала, чтобы с этим жить? Ты как-то восстанавливалась?

Дреа усмехнулась, её глаза немного потеплели, и на лице появилась та непредсказуемая лёгкость, с которой она всё часто говорила.

— Забей, — сказала она, и я услышала в её голосе ту самую лёгкость, с которой она подавляла всё, что на самом деле не поддаётся объяснению. — Всё пошло в гору. У меня появился меценат. Майкл Бейн, слышала о нем? После этого жизнь будто решила мне всё простить. Карьера пошла вверх, я стала известной, и все начали кричать, что у меня свой стиль. Может, это был какой-то сбой в матрице, я не знаю. Эффект Манделы. Ты слышала про это? Люди начинают помнить что-то, что никогда не происходило. А потом всё равно живут, как будто так и было.

Я присела рядом с ней, пытаясь не дать себе обмануться её спокойствием. Имя Майкла резануло мое сознание. Всё это было на грани между правдой и вымыслом. Всё было так запутано, но в её голосе не было страха. Лишь тоска, скрытая в тени, и спокойствие в том, что она, кажется, решила не спрашивать больше, не искать.

- Я знаю Майкла Бейна. Даже… мы вместе.

Смотрела в ее лицо. Мелькнет ли эмоция? Ревность, злость? Но Дреа выглядела, как подруга, которой сообщаешь о том, что закрутила роман с Томом Харди как минимум.

- Это точно сбой в матрице. То, что я обратила на тебя внимание, не зная, кто ты. Но я его понимаю, мимо тебя пройти невозможно. Естественная красота, манкость, а твой взгляд… я не би и не лесби, не напрягайся. Просто я понимаю его. Я хотела о другом спросить, у меня у одной так было, будто стерли память? Психотерапевт говорит, это нормально, так бывает.

— Нет, я не чувствовала подобного. Но слышала. Странно, но это как раз звучит так, будто ты пережила что-то такое, чего никто не может объяснить. И просто забыть.

Дреа вгляделась в меня и снова улыбнулась.

— Видишь, ты понимаешь. Вот только за всё это время я так и не вспомнила, что же на самом деле было. Но если бы я вспомнила, это ничего бы не изменило.

Я кивнула. Может, у неё действительно была своя матрица, своя реальность, своя неведомая правда. Но я чувствовала, что она не ждёт от меня осуждения. Она просто хотела, чтобы я выслушала. Чтобы была рядом.

И я была…

- Какой он? – нарушила молчание Дреа, когда прошел, наверное, час, и между нами установилась связь, похожая на крепкую дружбу. – Я не могу его понять. Он вызывает во мне беспокойство, и я не понимаю, почему. Он всегда верит в меня, заботится, решает проблемы, которые творческим людям кажутся неподъемными. В то же время в нем какая-то повышенная тяга к контролю и власти, я не понимаю, почему меня это еще не коснулось. Ведь каждый инвестор рано или поздно будет требовать максимальное возвращение своих инвестиций.

Вопрос о Майкле застал меня врасплох. Но при его имени меня словно затопило изнутри сладким предвкушением.

- Ты не далека от истины. Контроль, власть и… забота. Защита. Без него бы я разрушила себя в отношениях с психопатом.