— Это это действительно проблема, — хмыкнул комиссар. — Может быть сослаться на агентурные данные?

— Предлагаете обманывать товарищей в Москве? — восхитился я. — Вас действительно не зря к нам отправили.

— У христиан есть понятие: ложь во спасение. Не вижу ничего плохого в том чтобы из города было вывезено дополнительное количество иждивенцев. Если ваши прогнозы оправдаются, то массовую гибель населения от голода сложно будет оправдать. Даже если Ленинград и не попадёт в блокаду, как вы предсказываете, то все равно он уже недалеко от фронта, и его постоянно бомбят немецкие самолёты. В любом случае гражданских оттуда нужно срочно вывозить. — стал рассуждать комиссар. — Отправлю радиограмму в Центр, что по оперативным данным фрицы планируют взять Ленинград в блокаду и уморить защитников и жителей голодом.

Пусть руководство подумает над этой информацией. Хуже не будет.

Тут с ним сложно было не согласиться.

Пламя — Центру.

По полученным от пленных данным Первый сообщает о планах немцев окружить Ленинград, установить блокаду и заставить его защитников и население умереть с голоду.

Первый просит Центр организовать вывоз гражданских и иждивенцев из города. Пламя.

24 августа 19.30

Немецкий аэродром был очень сильно укреплён и имел охрану численностью минимум в две роты. Вокруг стояли деревянные столбы с протянутой между ними колючей проволокой в четыре ряда. Кроме нескольких пулеметных вышек и десятка зенитных орудий по периметру располагались три броневика и два танка Т3.

Учитывая, что мы отправили часть бойцов охранять продуктовый конвой, а часть выделили на сопровождение освобождённых из плена солдат, а ещё погибших и раненых ( огромное спасибо комиссару Бухтееву), то с оставшимися полутора сотнями партизан такую цель брать штурмом было крайне рискованно.

Со мной из биноклей рассматривали аэродром сержанты Черкашин, Александров и Пушкин. Первый был из моего отряда, а двух других вместе с людьми, я одолжил до конца операции у командиров соседних партизанских отрядов.

К сожалению, мой командир отделения сержант Иванов погиб при освобождении пленных ( не путаем с другим Ивановым, командиром отдельного партизанского отряда), а заместитель Прибытько уехал на базу с продуктами, как с наиболее важным фактором грядущего выживания партизан, учитывая будущую продовольственную блокаду фрицев. Других лиц командного состава у меня не было.

— Что скажете, товарищи? — спросил я командиров подразделений.

Те какое-то время молчали, чесали затылки, смотрели в бинокль, затем высказали мнение, которое в принципе я поддержал:

— Тут, товарищ майор, для нашего нынешнего отряда всё очень печально. Врагов больше по численности, плюс броневики и танки. Они настороже и в обороне. Убиться о аэродром мы можем, а вот захватить его и разрушить вряд ли. Даже если нападём неожиданно и ночью.

— Согласен полностью, товарищи, но есть важный нюанс: с этого аэродрома враг бомбит Ленинград и позиции Северного и Северо-Западного фронтов. Каждый день эти летучие сволочи безнаказанно уничтожают тысячи наших солдат и мирных граждан. Надо бы придумать как закрыть аэродром на ремонт, желательно надолго, и при этом не положить здесь всех наших партизан. — высказался я.

Сержанты впали в глубокую задумчивость.

— У нас есть миномёты и запас мин. — Высказался Пушкин, молодой и слегка смуглый и курчавый, возможно даже один из потомков или дальних родственников поэта. — Можно самолёты раздолбить с безопасного расстояния. Так чтобы не переть на вражеские пулемёты и бронетехнику.

— Но как только мы начнём долбать самолёты, враг бросит на нас броневики и танки, — возразил Черкашин, сорвавший и задумчиво покусывающий травинку. Вид у него был боевой и бравый, хоть сейчас на агитационный плакат, а учитывая немецкую форму и белокурую внешность, можно даже производства доктора Геббельса. — А танки нам нечем будет останавливать, разве что минометами. Размажут нас.

— У нас есть обычные мины, в том числе противотанковые, — напомнил я сержантам.

— Боюсь что фрицы не дадут нам их установить посреди белого дня. — сказал Черкашин с сарказмом.

— Днём разумеется не дадут, а вот ночью вполне. — сказал я с усмешкой. — Поставим пол сотни штук перед нашей позицией. А утром угостим немцев минометным обстрелом, подождём пока техника фрицев взорвётся на минном поле и быстренько свалим.

Никто не возражал против подобного плана.

Мы отъехали подальше от аэродрома чтобы не светиться раньше времени, а ближе к закату вернулись обустраивать позицию и минировать подходы.

Ночью немцы включили на вышках прожекторы и старательно светили вокруг в поисках возможных диверсантов. В таких условиях саперам с установкой мин работать было нелегко, но они справились, установив необходимое количество мин и не попав под прожектора фрицев.

А на утро после плотного завтрака с трофейной берлинской тушёнкой с кофе и с шоколадом наши минометчики начали обстрел немецкого аэродрома. В бинокль было отлично видно как среди мессершмитов, фокке-вульфов и хенкелей стали взрываться мины, нанося серьезные повреждения отличным летающим машинам немецкого производства.

Фрицы на наш обстрел отреагировали, к сожалению, практически мгновенно: с вышек полетели пулемётные очереди, взревела сирена, бронетранспортёры и танки под прикрытием пехоты шустро двинулись в нашу сторону.

Мы ответили пулемётным и ружейным огнём, стараясь заставить замолчать пулемётные вышки и срезать немецкую пехоту.

Метров за 200 до нашей позиции начиналось минное поле. И первым среди немецкой бронетехники на мине подорвался средний танк Т3, он неловко подпрыгнул от взрыва и задымился. Из него ловко выскочил танкист, тут же получил пулю от какого-то нашего Ворошиловского стрелка и мертвой амёбой растёкся на земле.

Затем на минах рванул бронеавтомобиль, СД.КВЗ 221, а может быть и 222ой, уцелевшая техника немцев приостановила движение вперёд и стала пятиться назад, стреляя по нам из всех стволов.

Всё-таки немцы не дураки переть по минному полю. Это советские командиры готовы положить всех своих бойцов, но выполнить приказ, даже самый дебильный, а фрицевские по уставу должны проявлять разумную инициативу, думать головой, так чтобы и цели достигнуть, и подчиненных не израсходовать. Ихние бабы все-таки хуже рожают, чем русские.

— Товарищ майор, мины всё, — доложил мне командир наших миномётчиков, сержант Яблочков.

— Значит и нам пора делать ноги, — решил я. — Отходим, я остаюсь прикрывать на пулемёте.

— Давайте лучше я останусь, товарищ командир, — смущённо предложил наш главный минометчик. — Вы для отряда нужнее.

— Отставить, Яблочков, я везучий, выпутаюсь. — сказал я решительно. — А ты здесь ляжешь и зачем нам это надо?

"Он прав, разумный, каждая твоя жизнь важнее чем жизнь простого солдата. — донеслась до меня мысль помощника архитекторов реальности.

«Даже если так, но сегодня, здесь и сейчас, я не хочу чтобы умирали мои люди вместо меня», — подумал я в ответ и пошёл к пулемёту.

— Петров, — сказал я пулемётчику, — отступаем, я остаюсь прикрывать отряд.

Тот посмотрел на меня скептически:

— Так точно, товарищ командир отступаем, только прикрывать отряд остаюсь я, как пулемётчик, а не вы. Вы очень плохо стреляете из пулемёта, хотя как командиру вам цены нет.

Я ошеломлённо уставился на Петрова. Вот значит как. Даже обидно.

Тот сердито усмехнулся:

— Выполняйте собственный приказ, товарищ майор. Не задерживайте других партизан.

— Постарайся не геройствовать и выжить, Петров, — я хлопнул его по плечу и побежал за отступающими бойцами.

— Не могу обещать выжить, товарищ майор, но постараюсь задать фашистским тварям. — крикнул он мне вслед.

Несмотря на короткий бой, мы успели потерять четырёх убитыми и семерых ранеными. Всё-таки немцы стреляли тоже не холостыми патронами. Всех этих партизан тащили на руках их товарищи, кого-то в полевой госпиталь, кого-то для дальнейших достойных похорон.