Андрей, приняв решение умереть, но не предавать товарищей, шёл с лёгким сердцем. Немного правда беспокоила возможность того что немцы после его смерти могут попробовать отыграться на Ксанке, но вероятность такого события он расценивал как маловероятную. Сам он погибнет, подорвётся на мине, а почему подорвался, перепутал тропинки или специально подставил немцев на минное поле, кто потом разберёт?

Как ни странно первым подорвался не он сам, а какой-то немец в пятидесяти шагах сзади. Как он умудрился привести в действие мину, рядом и мимо которой успели пройти пять десятков человек, было непонятно. Егеря по вбитой на фоне рефлексов привычке отшатнулись, пригнулись, кто-то попадал на землю, скрываясь от возможных осколков. Чем вызвали ещё два мощных взрыва.

Сапер отряда Иванова сержант Сухов мин на этом направлении не жалел, клал густо, благо недостатка в них не было. Ставка, почуяв недовольство партизан из-за присланных комиссаров, организовала несколько удачных выбросов боеприпасов на парашютах. Из-за блокады было сложно их использовать в диверсиях, зато для обороны своих баз вполне.

Петрухин почувствовал возможность убежать, пока фрицы находятся в состоянии растерянности и шока, и со скоростью снежного барса рванул в кусты. Но в этот момент его воинское счастье, к сожалению, окончательно исчерпалось. Егеря, которым офицер приказал присматривать за ним, хоть и испугались взрывов мины, но были опытными бойцами и про приказ не спускать с партизана глаз, они не забыли. Егеря сначала крикнули ему вслед «стой», затем, когда он лишь ускорился от крика сзади, срезали его меткими очередями.

Петрухин умер сразу, счастливый от последней мысли, что не предал товарищей, а завел фрицев в смертельную ловушку.

Заместитель отряда Иванова Сергей Владимиров сидел на пеньке, отдыхая от хозяйственных работ и с наслаждением выкуривая трофейную немецкую сигарету, когда услышал неожиданный взрыв мины, затем ещё два подряд и приглушённые автоматные очереди. А затем всё внезапно стихло. Только пичуги обеспокоенно чирикали, испуганные военным шумом.

Владимиров сделал ещё одну затяжку, затем аккуратно загасил сигарету о пенек и негромко крикнул насторожившимся партизанам:

— Отряд — всем боевая готовность, хозработы отставить. Передать приказ по цепи.

К нему подбежали командиры подразделений: сержанты Палочкин, Соловьёв и Трофимов.

— Интересно, по кому это стреляли из автоматов? — Спросил Соловьёв, большой, немного грузный и бородатый. Правда грузность от скудного партизанского пайка почти успела исчезнуть. — Мины взрывались это понятно, фрицы пошли без проводника и напоролись. А вот по кому они стреляли? Не по птицам же?

— Может быть они с проводником пошли? — рассуждая, ответил вопросом на вопрос Владимиров. — Поймали кого-то из наших и заставили вести, а тот их и завёл… Или опять с пленными идут, а кто-то из них побежал в лес. Ладно, всем занять огневые точки. Посмотрим кто на нас выйдет. До конца дня или до конца боя никому не курить, незачем раскрывать позиции заранее. Всем взять с собой печенья или галет на перекус.

Операцию по уничтожению немецкого диверсионного отряда мы решили организовать самым тщательным образом.

Тем более что Рыков вспомнил, что под командованием капитана Заруцкого фрицы собрали почти двести рыл, достаточное количество пулемётов «Максим» и даже несколько миномётов. Любой обычный партизанский отряд по одиночке был этим выкормышам Канариса на один зуб.

Хорошо ещё что они для лучшей интеграции и завоевания доверия пока вели себя прилично.

Мы выбрали самую подходящую полянку в лесу (из нескольких вариантов) и стали обустраивать там полноценную ловушку. Партизаны тщательно скрывали свои позиции, выкапывали полноценные окопы, использовали естественные укрытия, такие как деревья и кустарники, чтобы оставаться незамеченными.

Вокруг поляны были установлены мины и другие ловушки. Это должно было замедлить продвижение немецких диверсантов и нанести им урон, когда они окажутся в зоне поражения. Снайперские точки были размещены на деревьях, откуда снайперы могли вести точный огонь по противнику, оставаясь при этом в безопасности. В земле выкапывались глубокие ямы, которые маскировались ветками и листьями. Попадание в такую яму могло серьезно задержать противника и сделать его уязвимым для атаки.

Народный умелец, военный Кулибин, сержант Уткин из отряда Иванова, предлагал еще наделать самострелов, приводимых в действие с помощью верёвок, и подвесить на деревья большие бревна, которые с помощью рычага можно было бы сбрасывать на противника.

Мы с Прибытько, Ивановым и Рыковым долго чесали затылки, а затем спросили его хором:

— На хрена? Если мы весь периметр пулеметами закроем?

Уткин слегка обиделся:

— А при возведения обороны базы вы наоборот меня хвалили, товарищ командир.

— Так для долговременного обустройства базы все эти ловушки очень даже хорошо работают против неизвестного противника в течение долгого времени, тем более что их можно возводить не торопясь и основательно. Да и на минах некая экономия получается, — усмехнулся Иванов, — а здесь у нас конкретная задача и очень короткий срок для подготовки, поэтому ничего глобального сделать просто не успеем, и экономить на боеприпасах нам не нужно.

Через пару дней Рыков привел отряд господина Заруцкого прямо в хорошо подготовленную засаду, выманив их предложением поучаствовать в рейде до Бреста. Мол, Брест это крупный железнодорожный и логистический узел, если его хорошо и вдумчиво раздолбать, то снабжение группы армий Центр снова встанет на паузу.

Немецкие диверсанты очевидно надеялись выяснить дополнительные детали про наш будущий вояж и, улучив удобный момент, нанести удар в спину, но получилось наоборот.

Мы пригласили капитана Заруцкого пообщаться в командирский кружок, где приставили к его бокам пару стволов и тихо разоружили, после чего я отдал приказ к бою, и на немецких диверсантов жестким смертельным дождём полились пулемётные очереди.

Партизаны открыли огонь с разных сторон, застав врасплох предателей. Снайперы с деревьев точно поражали цели, а мины взрывались под ногами диверсантов, пытавшихся убежать из ловушки. Выкормыши Канариса оказались в полном окружении и не смогли оказать серьезного сопротивления.

В результате короткой, но ожесточенной схватки немецкая диверсионная группа была полностью разгромлена, подарив нам достаточно большой запас оружия и боеприпасов. Но, увы, опять почти без продовольствия.

В плен мы заранее решили никого не брать, так как благодаря рассказам Белугина знали, что в эти отряды по борьбе с партизанами немцы набирали совершенных отморозков, успевших получить боевое крещение в расстрелах командиров, комиссаров и евреев. Такие пассажиры нам были ни к чему. В их способность раскаяться и искупить содеянное никто не верил, да и хватало у нас среди партизан мотивированных и смелых бойцов для любых самых рискованных операций.

— Ну что, господин Заруцкий, не выпьете ли с нами коньяку? Вы какую марку предпочитаете? Реми Мартин или Тессерон? — спросил я ехидно командира немецких диверсантов.

Наградой мне было такое чистое ничем не скрытое изумление на его лице, какое редко увидишь в жизни.

Ещё бы, попасть в плен к красным партизанам, а тут тебя настоящим французским коньяком предлагают угостить.

Может быть там за опушкой у них еще и японские куртизанки веерами обмахиваются в ожидании важных клиентов?

Впрочем, капитан царской армии, уцелевший в первый мировой войне, в пекле гражданской, не сгинувший и не сломавшийся на чужбине, быстро пришёл в себя. Всё-таки когда потеряно всё, имение, деньги, родина, империя и император, утрачено всё кроме чести, именно честь позволяет не согнуться, сохранить цельность, нравственный стержень.

Очень большая потеря для нашей страны когда миллионы таких людей оказались изгнаны или уничтожены во время гражданской войны.