— А почему не сразу доложит? — удивился сержант.

— Потому что у них приказ патрулировать определённый квадрат, мы на эту территорию влезать не стали и сразу уехали. — пояснил я, — Смысла им срочно бросать патрулирование никакого.

По крайней мере я надеюсь.

Мы отъехали от запретной зоны на десяток километров, встали на обочине и вместе с командирами отряда стали размышлять как нам добраться до этой базы.

Выдвигались безумные идеи вроде попробовать взять базу по ковбойски, наскоком, днем или ночью.

Или скрытно подобраться, снимая часовых, или…

В итоге решили тормознуть небольшой караван с грузом и с их документами доехать до базы, посмотреть, что там и как организовано.

Сделали ложный проверочный пункт, остановили пару машин с тушёнкой, без единого выстрела взяли в плен водителей, частично изъяли тушёнку для личных нужд, а с остатками груза вместе с Беляковым поехали на базу.

Сложность и многоуровневость охраны нас неприятно удивили: везде вышки с пулеметами и прожекторами, несколько десятков броневиков, куча злобных немецких овчарок, и охрана не мух ловит, а реально бдит, как будто ожидается проверка руководства и их сейчас всех вздрючат.

Нас по пути проверяли каждые три сотни метров. При чем не формально, а довольно серьёзно, с заглядыванием в кузов и даже под него.

Может быть у них начальник большой педант и параноик?

Или наш концерт в Кёнигсберге очень сильно запал в душу и заставил немцев задуматься над вопросами безопасности?

— Ты бы лучше так внимательно своей жене под юбку заглядывал, камрад, как мне под машину. — пошутил Беляков когда один фельдфебель не только всё тщательно осмотрел, но и простучал кузов в нескольких местах.

— Это что, там дальше вас штаны снять заставят, — ответил фельдфебель сердито. — И задницу проверят на наличие посторонних предметов, камрад. Так что готовьтесь.

Оказалось что он так шутит, но некоторое время мы с Беляковым ехали слегка напряженные, переживая за сохранность анальных отверстий.

Вокруг базы на километры не было ни единого деревца или кустика, даже трава была тщательно пострижена, стояло несколько кругов столбов с колючей проволокой между.

Любой нападающий положит кучу народа прежде чем достигнет базы.

Наконец, нас направили к одному из больших ангаров, тщательно накрытых маскировочной сетью.

К сожалению в СССР часто пренебрегали маскировочными системи, из-за чего получались чрезмерные потери от вражеских бомбардировок.

А вот фрицы на этом предпочитали не экономить.

Мы передали тушёнку интенданту Отто Шольбегу, упитанному как все тыловые крысы, при чем он очень сильно ругался, потому что по документам мы должны были сдать гораздо больше чем привезли.

— Мы потеряли по пути вторую машину, герр лейтенант, — Беляков вытянулся во фрунт, одетый в форму водителя ефрейтора. — Поломка колеса, комрад обещал нас догнать, но видимо не справился с ремонтом.

— Может быть вас на Восточный фронт отправить чтобы там научились водить машины? — спросил интендант с язвительной иронией. — Зачем все документы на груз в одну машину положили?

— Наш начальник, обер-лейтенант Смелик велел, сказал, что Ганс непременно потеряет документы. Ганс это тот водитель, что отстал. Он хороший парень, но больно безответственный, — ответил Беляков, гениально разыгрывая смущение.

— В итоге документы есть, а груз потеряли? — рассмеялся интендант и махнул рукой. — Ладно, поставлю отметку о частичном принятии. Едьте искать вашего раздолбая и возвращайтесь обратно.

— Герр лейтенант, разрешите вопрос? — спросил я, изображая робость.

— Жги, ефрейтор, — разрешил он мне, закуривая сигарету.

— Зачем такие меры безопасности? — я показал рукой на вышки с пулеметчиками, броневики…

— Ты с Луны что ли свалился, ефрейтор? — искренне удивился лейтенант. — Про нападение красных партизан на Кёнигсберг слышал?

Мы с Беляковым переглянулись и кивнули.

— Красные там порт в дребезги разгромили, массу ценного имущества уничтожили. Коменданта Кёнигсберга из-за этого инцидента разжаловали в рядовые и отправили на Восточный фронт в штурмовую роту. — Шольберг показал пальцем вверх. — Наш генерал не хочет похожей судьбы. Он пообещал в случае чего взять под Москву с собой всех кто не обеспечит надлежащую безопасность этой базе. Ладно, проваливайте, ищите вашего Ганса и возвращайтесь с грузом. Или готовьте манатки и ждите перевод на Восточный фронт.

Мы козырнули интенданту, сели в машину и поехали обратно.

Вслед нам злобно лаяли собаки, немецкие овчарки, лучшие друзья людей.

— Какие мысли, Беляков? — спросил я у особиста, напряжённо крутящего руль Опель Блитца.

— Очень серьёзная охрана, товарищ старшина. Так как в Кёнигсберге здесь не получится. Даже если и сможем взять базу штурмом, то положим слишком много людей. Надо думать. — ответил Беляков задумчиво. — Может быть хрен с ней с этой базой? На ближайшие пару недель? Пока немцы не расслабятся?

— А как же наши под Ленинградом? — спрашиваю я. Без ехидства. Мне действительно интересно.

— Будем перехватывать грузы после Риги. По возможности. Ослабим немного давление на наших. — предложил Беляков. — На базу бестолку нападать. Поляжем все сдуру. Красной армии под Ленинградом наши трупы ничем уже не помогут. Может быть это и вовсе ловушка для чрезмерно самоуверенных партизан?

— Согласен, Беляков. Базу оставим на десерт. — решил я. — Будем бомбить вражеские блок посты.

8 августа 41 года 12.50

Со следующим блокпостом вышло не совсем хорошо.

Наши бойцы видимо слишком расслабились от предыдущих успехов, привыкнув гасить фрицев в таких маленьких отрядах практически без потерь, поэтому выходили из машин и окружали немцев довольно небрежно.

В итоге на пустом месте потеряли целых трёх наших солдат. Один из фрицев прежде чем его упокоили, успел бросить гранату.

После боя я собрал горе- партизан кружком и минут пятнадцать выедал им мозг маленькой ложечкой.

После чего заставил копать могилы погибшим, а сам вместе с Беляковым стал допрашивать двух немцев, которых мы оставили в живых.

Один из них, белобрысый молодой ефрейтор, гордо отказался отвечать на вопросы и стал требовать гарантированного Женевской конвенцией уважительного отношения к военнопленным.

Особист его слушал-слушал, затем неожиданно пырнул ножом в горло и грустно сказал оставшемуся рядовому фрицу:

— Твой комрад храбрый солдат… был, но очень глупый. Где мы, партизаны, ему уважение тут оказывать сможем? Как тебя зовут, комрад?

— Ганс… Ганс Шмульке. — испуганно запинаясь ответил фриц. Гибель товарища по оружию его сильно впечатлила.

Кровища очень эффектно хлынула из ефрейтора, выбивая из его соратника остатки храбрости.

— Жить хочется? — спросил особист ласково. Как мать заблудшее, но всё равно любимое дитя.

Ганс согласно закивал. С риском вывихнуть себе шею.

— Ну и хорошо. Рассказывай. — велел особист.

— Что рассказать?

— Про маму, папу, про родимый город, про невесту. — усмехнулся Беляков. — Но лучше сначала про свою службу, про обязанности, про периодичность связи с командованием. И тогда у тебя будут все шансы увидеть своих родных и близких.

Немец быстро рассказал про периодичность созвонов с руководством, про то что через четыре дня их должны будут сменить другие солдаты из охранной дивизии.

— Молодец, комрад, — похвалил его Беляков. — Будешь ты жить долго и счастливо. А пока помоги похоронить наших солдат и своих товарищей.

Работай лопатой, думай как хорошо что хоронят не тебя и не делай глупостей. Невесту как зовут?

— Грета. — запинаясь ответил Ганс, слегка покраснев.

— Если хочешь чтобы она рожала детей тебе, а не какому-то вшивому Фрицу или Эриху, не делай глупостей. — сказал Беляков с суровыми нотами в голосе.

Вдохновив немца подобным напутствием, мы оставили на посту команду в два десятка бойцов и двинулись дальше по дороге, снимать следующие немецкие посты.