Через несколько дней фашисты, обеспокоенные чрезмерными потерями своих караванов, устроят всеобщий шмон, и большая часть моих товарищей на подменных постах погибнет смертью храбрых.

Зато мы ещё на какое-то время оттянем закрытие блокады Ленинграда.

По крайней мере должны оттянуть.

Группа армий Север и так не фаворит по распределению ресурсов среди ставки Гитлера, А так мы еще слегка обмелим этот и так не слишком полноводный ручей.

Тогда может быть трагедия блокады Ленинграда в этом мире будет не настолько масштабной, как в моей реальности.

Сотня-другая тысяч жизней мирного населения стоит того чтобы порвать жопу на британский флаг.

И лучше если это будет не наша жопа, а немецких тыловиков.

На следующей стоянке нам повезло.

Бойцы уговорили меня остановиться возле небольшого озерца, пополнить запасы воды и по быстрому сполоснуться, постирать запасные портки, мундиры.

Всё-таки несколько дней на жаре без водных процедур крайне негативно влияет на психологическое состояние и здоровье солдат.

Поэтому мы занялись мыльно-рыльными делами и едва не пропустили одинокий легковой Мерседес, бодро едущий по дороге на Восток.

Хорошо ещё что Беляков Быстро окунувшись, успел одеться в немецкий мундир и тормознуть машину.

Оттуда вышел гордый как тысяча чертей, бодрый как молодой Боярский, белобрысый чувак в мундире гауптмана Люфтваффе, украшенный медалями как новогодняя ёлка.

— Я тороплюсь, ротенфюрер. Чего вам нужно? — спросил он надменно и недружелюбно.

— Тут шалят партизаны, гауптман, — особист на всякий случай вытянулся по стойке смирно.

— Я разве похож на русского партизана? — спросил гауптман, широко улыбаясь идеально белыми зубами.

— К сожалению, они переодеваются в нашу форму и неплохо говорят по-немецки. — Беляков сделал вид грустный и непреклонный. — Покажите пожалуйста ваши документы и проясните конечную цель поездки.

Гауптман с видимым неудовольствием протянул папку с документами:

— Только поскорее, ротенфюрер, меня ждут русские самолёты и русские окопы. Фон Лееб застрял под Лугой, и

Ленинград сам себя не возьмёт.

— Говорят, русские дерутся как черти, — сочувственно произнёс особист.

— Как тысячи чертей. — выругался лётчик. — когда у них заканчиваются боеприпасы они идут на таран, гребаные самоубийцы. Столько хороших камрадов погибло в воздушном бою, просто не сосчитать. Хорошо ещё что их тупое руководство экономит на горючем и на обучении и бросает в бой ещё зеленых новичков, иначе нам совсем было бы тяжело.

— Вы следуете на аэродром под Тал-линн? — Беляков сделал озабоченное лицо.

— Да, а что такое? — заинтересовался лётчик.

— Дело в том герр гауптман, что пару дней назад мы поймали русских диверсантов неподалёку. Они хотели совершить диверсию на каком-то наше аэродроме. — стал объяснять особист.

— Каком? — Гауптман забеспокоился.

— К сожалению, точно неизвестно. Живым поймали рядового исполнителя, о конечной цели знали только командир группы, комиссар и ещё пара офицеров, но они сражались до последнего патрона.

Я конечно понимаю, что расположение аэродрома информация сверхсекретная, но надеюсь что ваш аэродром был расположен не здесь, — Беляков открыл карту и указал на точку севернее Таллина. — Русский диверсант называл её в качестве возможной цели атаки.

Особист тыкал в карту не просто так.

Здесь находился советский аэродром до начала войны.

Тревожное выражение лица лётчика подтвердило, что немцы не стали заморачиваться с созданием нового аэродрома, а заняли захваченный советский, с уже готовой инфраструктурой.

После шухера в Кёнигсберге немцы конечно усилили меры безопасности, но ради большой цели уничтожения пары сотен боевых немецких самолётов можно и весь партизанский отряд положить. Главное чтобы бестолку не убиться.

— А как у вас с охраной, герр гауптман, надеюсь усилили после Кёнигсбергского инцидента? — спросил я после того как подошёл к ним вплотную.

Тот пожал плечами. Оказалось, месяц назад в самых первых воздушных боях он получил лёгкое ранение и был отправлен в короткий отпуск для поправки здоровья. Вместе с железным крестом за шестеро сбитых красных самолётов.

Мы переглянулись с Беляковым, после чего тот со спокойным добрым лицом пристрелил немецкого аса, стараясь не повредить его мундир.

— Может быть стоило его допросить? — я немного удивился.

— Бестолку, только бы время потеряли. — усмехнулся Беляков. — Не человек, а кремень… был. как Павка Корчагин или матрос Железняк. Нас таких учили распознавать, чтобы не тратить зря время. Все что нужно нам шофёр расскажет.

Шофёр, ефрейтор, чернявый и усатый, в возрасте, не выглядел героем, а стоял смирно, подняв руки вверх.

— Ну что, камрад, — спросил его Беляков задушевно. — Хочешь жить или стать героем?

Водитель в герои не рвался.

Он подробно рассказал где находится аэродром, какая там сейчас охрана, даже описал расположение зенитных орудий и пулеметных вышек.

Если бы особист попросил, то без сомнений даже вступил бы в ряды РККА.

Аэродром защищали очень неплохо, но в отличие от перевалочной базы всё-таки не настолько хорошо.

Не было ни броневиков, ни несколько кругов столбов с колючей проволокой, зато имелась хорошо вооружённая рота охранных войск Вермахта с десятком пулеметов. Это если не считать пары сотен лётчиков и кучи технического персонала.

В общем не простая, но очень заманчивая цель.

А этого гауптмана там на аэродроме в лицо хорошо знают? — спросил Беляков задумчиво.

Оказалось, что хорошо.

Особист огорченно покачал головой.

— Всё равно у тебя другая физиономия, Беляков, его зольдбух тебе не помог бы проникнуть на аэродром.

— Мы же пробирались на базу без зольдбухов.

— У нас были документы на груз. Это главное, в этом случае документы водителя никому особо не интересны, а здесь главный груз этот герой лётчик гауптман…Эрих Альфред Хартманн. — я прочитал его данные из зольдбуха. Меня слегка передёрнуло. На фото красивый парень улыбался на камеру, полный жизни и надежд на светлое будущее, а на земле лежал его мёртвый труп уже без жизни и без иного будущего, кроме как стать кормом для червей.

Будь проклята война.

— Для разведки обстановки нужно будет захватить машину с каким-то грузом для это аэродрома, вряд ли водителя будут сильно шмонать при наличии нужного груза. — предложил Беляков.

Идея оказалась неплохая, и машина попалась очень даже подходящая для аэродрома: грузовик с боеприпасами для пулеметов и пушек на Мессершмидтах.

Мы даже на некоторое время впали в серьёзную дискуссию: везти ли этот груз до аэродрома?

Вдруг наша атака потерпит неудачу?

И враг с помощью этих снарядов и патронов будет убивать наших ребят?

Но всё же решили рискнуть, и едва не спалились на въезде на аэродром.

Охранник, усатый ефрейтор, удивлённо вскинул глазами:

— Привет, парни, а куда вы дели Отто?

Водитель Отто Шмайсен уже начал кормить червей в безымянном овраге по дороге на аэродром, удобрять собой ту самую землю, которую в награду пообещал ему фюрер.

Но об этом рассказывать усатому ефрейтору точно не стоило.

Первым нашёлся Беляков:

— Он простудился, господин ефрейтор.

— По такой жаре? — удивился охранник.

— Так написали в его медицинском заключении. И наложили гипс на руку, которую он сломал в пьяном виде в драке с танкистами за какую-то эстонскую шлюху. Начальник пожалел его и решил не портить ему послужной список.

— Ваш начальник кого-то пожалел? Старина Эрих, которого все зовут Вурдалаком за большую доброту?

— Ну или не захотел проблем себе любимому за разгильдяйство подчинённого.

— Это больше похоже на правду. — усмехнулся ефрейтор. — Чего везете парни?

— Подарки для большевиков. Вот документы.

— Это правильно, а то я слышал у наших летунов уже дефицит патронов и снарядов образовался, проезжайте скорее…хотя… покажи-ка, друг, свой зольдбух. — ефрейтор улыбался очень дружелюбно, но руки со своего пм-38 не спускал.