Мы же выехали вечером и к наступлению полуночи были у восточной окраины Кёнигсберга.

Въезд в город, Восточные ворота, памятник архитектуры готического стиля, охраняло всего двое солдат, ещё несколько дрыхли сном праведников в караулке. На подъехавшую колонну машин бодрствующие охранники отреагировали очень спокойно. Один, кряхтя и ругаясь, пошёл, включив фонарик, смотреть кто приехал, а второй спокойно сидел на лавочке и курил сигарету, прислонив свою винтовку к арке ворот. Фриц с фонариком умер с тихим всхлипом, не успев разглядеть кинжал, воткнутый Беляковым ему в глаз. Курильщик вскинулся и… поднял руки вверх, увидев, направленные на него стволы.

Быстрый допрос показал, что в караулке спят еще четыре камрада. Туда аккуратно просочились два красноармейца, и спустя несколько секунд спящие немцы оказались мертвы. Среди пленных в концлагере оказалось несколько разведчиков, которых Беляков выцепил среди прочих товарищей и включил в состав нашего основного партизанского отряда. Их еще до войны всерьез учили снимать часовых и специально готовили к ситуациям когда безоружного противника придется резать спящим. Это в теории легко, а на практике очень не просто убивать человека, который тебе не угрожает в данный текущий момент.

Поставив вместо погибших охранников своих и тщательно затерев кровь, мы поехали дальше. Курильщика тоже пришлось прирезать. Больно уж велики были ставки, чтобы рисковать и играть в милосердие. Ладно, потом ему отдельную свечу за упокой выставим. Если, конечно, встретим лютеранский храм.

По пути к порту мы периодически высаживали на ключевых перекрестках группы бойцов с пулеметами и гранатами. Красноармейцы прекрасно понимали, что они фактически смертники, но гибель их не пугала, разве что смерть бестолковая, без пользы для Родины.

Не успел отряд сержанта Лыкова устроиться на перекрёстке и установить пулемет, как на него наткнулся загулявший бюргер. Толстый, с лысиной и в возрасте.

— Хайль Гитлер, — приветствовал тот солдат в немецкой форме с некоторым удивлением.

— Тихо ты, придурок, — зашипел на него Лыков, как самый знающий немецкий среди своего отряда. — Не шуми.

— Вы чего здесь делаете, камрады? — спросил прохожий уже тише.

— Облава на евреев… и коммунистов, — ответил ему сержант сердито, — тихо только, иди домой и ложись спать. Никому не говори. Секретная операция.

— Хочу заявить что ломбардщик Густав Крамер чистый еврей, хоть и имеет немецкие документы. — снова повысил голос бюргер. От него пахло довольством жизнью, шнапсом и женскими духами. А ещё очень вкусными сосисками.

Последний запах совсем испортил настроение Лыкову, систематически голодавшему аж с начала войны:

— Мы в курсе кто еврей, а кто коммунист, а кто агент Англии, камрад. Крамер пока еще нужен фюреру на свободе. Чеши отсюда пока не загребли в армию. Добровольцем.

— У меня бронь с работы, — испуганно ответил бюргер и почесал прочь.

Отбежав на безопасное расстояние он довольно громко попрощался:

— Хайль Гитлер.

— Тише, ты, идиот, — прошипел ему Лыков в след.

Порт мирно спал, а часовые дремали на своих постах и вышках. Во время прогулки Беляков и другие командиры как могли выявили основные схемы расположения охраны. Разумеется, увы, без подробностей.

Разведчики тихими тенями заскользили вперед и попытались тихо упокоить охранников. Первые пару часовых удалось прибить по тихому, а вот третий ганс, перед тем как поймать горлом нож, к сожалению, успел заорать:

— Аларм.

Практически мгновенно включились прожекторы, и началась яростная перестрелка. Я выцелил ближайшего пулеметчика на вышке и срезал его меткой очередью, затем поймал в прицел следующего, но меня опередили. Тот с отчаянным криком мешком полетел вниз.

Немцы открыли ответный огонь, к сожалению, часто вполне прицельный. Рядом со мной упал, поймав пару пуль, красноармеец Рукавишников, весельчак и балагур, возрастом всего в двадцать лет,упал наглухо, без шансов на дальнейшую долгую счастливую жизнь.

Только бы выжил товарищ мой раненый

Ты потерпи, браток, не умирай пока

Будешь ты жить ещё долго и счастливо

Будем на свадьбе твоей мы отплясывать

Будешь ты в небо детишек подбрасывать

Будем, но не Рукавишников.

Я матерился и стрелял в противника, враг огрызался в ответ.

Мы сломили сопротивление охраны порта довольно быстро в течение пяти минут, увы, не так быстро как хотелось бы, но в рамках плана.

Добив последних фрицев, партизаны по моей команде ручейками ринулись подкатывать бочки с горючим под грузовые краны. Впереди бежали товарищи со связками гранат. Перед тем как ставить бочки под краны в кабину бросали связку гранат чтобы максимально нарушить управляющий механизм крана.

Часть партизан под командой Белякова рванули к складам. Возле порта находился большое число разнообразных складов, как крытых, так и открытых, наполненных всевозможными грузами. Сейчас там хранились уголь, топливо, готовые к отправке боеприпасы, оружие, продовольствие. У группы Белякова стояла задача максимально уничтожить, повредить все, что фрицы могли использовать для войны против СССР, или, если будет возможность, прихватить с собой что-то полезное в партизанской деятельности.

В отдалении в городе начала разгораться перестрелка. Это гитлеровский гарнизон просыпался и шёл на помощь своим камрадам в порт. К сожалению, немцы отреагировали на шум в порту побыстрее чем мы надеялись, но тоже в рамках плана.

Лыков, увидев немцев спешивших по булыжной мостовой в сторону порта, открыл огонь из пулемета не сразу. Дал им подойти поближе так чтобы бить наверняка, после чего длинной очередью срезал сразу шестерых или семерых. Одновременно открыли огонь его товарищи, согласно боевой задаче прикрывавшие пулемётчика. Ещё пара немцев упало на булыжники, щедро поливая их кровью, остальные успели убежать за углы кирпичных зданий и открыли ответную стрельбу.

С нашей стороны пролетела граната-лимонка, попрыгала по мостовой, но не добралась до угла, за которым прятались немцы и бухнула бесполезным взрывом.

— Петров, — рыкнул Лыков, — замечание за бесполезную трату боеприпаса.

— Извините, товарищ сержант, больше не повторится. — виновато ответил красноармеец, не рассчитавший силу броска. Немцы, открыв сковывающий огонь, отправили бойцов обойти засаду слева и справа, однако сержант, не смотря на свою фамилию, оказался тоже не лыком шит. С обоих боков своего пулемёта он выставил по паре солдат в качестве прикрытия. Они накрыли обходивших немцев метким огнём, выбив сразу нескольких наиболее резвых солдат рейха.

Остальные фрицы, служившие в глубоком тылу, в охранной дивизии, не стремились в герои и затеяли вялую перестрелку.

Лыков стрелял очень короткими очередями, экономя патроны, и то лишь когда немцы пытались изображать атаку под злыми резкими командами офицера, явившегося спустя четверть часа после начала перестрелки.

Группе Лыкова оставалось продержаться приблизительно полчаса. Как сказали при постановке боевой задачи командир и комиссар партизанского отряда, до особого знака.

— Какого знака? — не понял тогда сержант.

— Когда станет светло как днём, сваливайте из города. — сказал старшина и усмехнулся

Лыков всё ещё не понимал.

— Когда порт хорошенько загорится, тогда и можете отступать. — пояснил лейтенант Беляков.

Когда мы закончили устанавливать бочки с горючим возле кранов, со складов вернулся Беляков, увешанный оружием по самую маковку.

— Товарищ старшина, там оружия и продовольствия минимум на пару дивизий. — бодро доложил он мне.

— То что можно с собой утащить, берем, то что нельзя взять, сжечь, — велел я. — Нельзя ничего полезного оставлять врагу.

Лейтенант сделал недовольное лицо:

— Жаль что освобождённые товарищи далеко.

— Беляков, не нервируй мне мозг, как говорят в Одессе. — сердито рыкнул я. — то что мы в порт небольшим отрядом в три сотни голов залезли и то чудо библейское, невозможное с точки зрения диалектического материализма. Поэтому ещё раз: что можно тащим на грузовики, что нельзя сжигаем. И очень быстро. У нас времени на безобразия осталось меньше получаса.