Нам же приходилось действовать гораздо осторожнее, чтобы не попасть в военнопленных.

Неожиданно офицер немцев скомандовал отход, и мы оказались обладателями четырёх мп38 х, какого-то количества гранат, а главное смогли освободить два десятка пленных.

Хотя может быть в этом и состояла одна из целей немецкого командования: использовать доходяг-пленных как живые машины для разминирования, а если кто из них уцелеет, то после пары-тройки недель в плену на жесточайшей диете всё равно будут ещё долгое время не бойцы, а лягут нагрузкой на и без того скудный партизанский продовольственный запас.

Наши саперы шустро расставляли на очищенные фрицами тропы новые мины, чтобы фашисты не гуляли по нашему лесу как по Невскому проспекту.

Кроме того, бойцы аккуратно устанавливали растяжки с гранатами. Здесь в 41-ом эта конструкция с моей лёгкой руки получила название: «но пассаран».

Мы довольно быстро восстановили линию обороны и вернулись на базу.

Первым делом следовало покормить освобождённых: небольшими порциями лёгких супов, чтобы не получили с голодухи несварение желудка. Вторым делом следовало опросить новичков: кто они, какое звание, часть, какая военно-учётная специальность.

После короткого опроса я отметил интересную деталь: один из пленных чем-то выделялся из числа прочих. Не такой замученный и худой как все остальные, отличался военной выправкой, благородной статью, довольно пожилой для сержанта. Кого-то или что-то он мне напоминал.

Я дернул этого товарища на вдумчивую беседу по душам, а пару партизан попросил на всякий случай постоять рядом, с оружием на изготовку.

— Вы, да вот, вы сержант, идите-ка сюда, давайте побеседуем. Вас как звать-величать, кто вы и откуда?

— Сержант Сидоров Петр Сергеевич. — Он вроде бы отвечал бойко и без ошибок и запинок. — Родился там-то, на гражданской воевал тут и тут, знает того-то, после гражданской работал тем-то. Затем в 40ом надоела гражданская жизнь, разругался с начальством, снова пошёл служить…

Рассказывал седовласый довольно бодро, только вот слишком правильный язык никуда не спрятать, а простонародные словечки, которые он периодически вставлял, звучали немного неестественно.

В принципе он не вызвал бы никакого сильного подозрения, у каждого есть свои тараканы, но больно уж этот Сидоров был похож на того господина, который сбил с пути истинного партизанского командира Руцкого.

Но говорил сержант уверенно, в глаза смотрел прямо, смело, но без вызова и хитрости.

— Четвертые сутки пылают пожары,

Горит под ногами донская земля,

Не падайте духом, поручик Голицин,

Корнет Оболенский, надеть ордена. — я пропел тихо, так чтобы слышал только Сидоров, а не другие партизаны и военнопленные.

Сержант удивлённо вскинулся, сделал неосознанное движение чтобы на меня прыгнуть, и лишь затем обратил внимание, что его на всякий случай держат на прицеле аж двое партизан, да и я сам навел на него ствол автомата.

— Решили вернуться на родину, ваше высокоблагородие? — спросил у я с иронией. — Похвальное желание.

Как там:

Поле, Русское поле…

— Какие на хрен благородия и поля, майор, не порите ерунды. — сердито сказал Сидоров.

— Вы моё звание по немецкому мундиру срисовали или по описанию узнали? — Я усмехнулся.

«Сержант» выругался и с упрямым лицом замолчал.

— Ну-с, голубчик, вы у нас откуда такой красивый, нарисовались? Из Югославии? как там поживает Алексей Петрович Архангельский? Как у него здоровье? Что ж вы, поручик, жмётесь тут, как не родной? Смотрите сколько вокруг красивых родных русских березок, вас на какой из них повесить? Выбирайте.

«Засланный казачок » скрипел зубами и помалкивал.

— Вам не интересно узнать как вас раскрыли на раз-два? — спросил я с усмешкой. — Может быть хотите коньяку? Перед расстрелом.

«Сидоров» пожал плечами:

— Можно и коньячку, любезный. Рассказывайте как я прокололся и что со мной будет?

— Поликарпенко, нам коньяк, пару бокалов под него и шоколадку. — крикнул я нашему интенданту.

Тот прибежал с запрошенным быстрее чем официант в хорошем ресторане.

Ещё и кусок ветчины приволок сверх алкоголя и шоколада.

«Сержант» посмотрел на бутылку и его глаза округлились от изумления:

— А неплохо вас снабжают, товарищ майор. — слово «товарищ» было произнесено с явным сарказмом, -двадцатилетний коньяк.

— Прямые поставки из Франции. — усмехнулся я. — Как в лучших домах империи.

25 августа 16.30

Товарищ действительно оказался из Югославии и, что самое смешное, действительно имел прямое отношение к Голицыным, такую фамилию носил его прадедушка по материнской линии. И мой собеседник, Белугин Александр Сергеевич, до революции выслужился до поручика царской армия. Так что не просто так он подпрыгнул под песню о поручике Голицыне.

Заданий от фрицев засланный казачок получил сразу несколько: устранить главного партизана Пухова, то есть меня, ну или иных командиров партизан, как повезёт, по возможности разложить личный состав и убедить сдаться в почётный плен к немцам или начать грабить местное население. Кроме того, шпионить, по возможности передавать информацию по планам и продвижениям партизан.

Белугин смаковал коньяк с невероятным наслаждением:

— Такой хороший коньяк, честно говоря, давненько не приходилось дегустировать. Наверное в последний раз лет двадцать назад в Крыму распивали нечто подобное перед финальным сражением на Перекопе. Мы тогда ещё надеялись отсидеться в Крыму, отгородившись от красной заразы укреплениями. А все-таки как вы меня так ловко определили сразу? Меня кто-то сдал? У вас есть агентура в абвере?

— Да нет, куда нам сиволапым. Просто вы довольно сильно засветились в операции с паном Руцким. Его бойцы очень точное ваше описание выдали. -усмехнулся я и отсалютовал бывшему царскому офицеру бокалом коньяка.

Тот выругался и развёл руками, мол бывает.

Коньяк действительно был бесподобным, великолепный запах, богатый насыщенный вкус, интересное послевкусие.

Я поболтал напиток по бокалу, давая ему возможность раскрыться, погрел в руках.

— Удивительно, — улыбнулся Белугин, — красный командир умеет пить коньяк.

— Это же не водка и не самогонка, — я пожал плечами. — Чтобы хлестать стопками. Это напиток аристократов и интеллектуалов.

— Что теперь со мной будет? — спросил он напряжённо.

Я опять показал ему на берёзки:

— Присутствуют два варианта, товарищ Белугин. Первый, это тесное интимное знакомство с родными берёзками, самый быстрый и лёгкий для нас с вами, в качестве бонуса можете даже выбрать себе дерево посимпатичнее, а второй, более тяжёлый и трудный: надо хорошенько подумать чем вы можете помочь своей родине в борьбе с фашистскими оккупантами.

Бывший поручик недовольно скривился:

— Мою родину уничтожили большевики.

Я саркастически хмыкнул:

— Как же всё у вас запущено, господин поручик. Вы правы, только если считать за Россию исключительно романовскую кодлу, тонкий слой потомственных дворян и богатых купчишек, а крестьян, рабочих и прочих кухаркиных детей, как у вас было принято, не считать за людей. — усмехнулся я. — Только проблема в том что сейчас на матушку-Россию идёт не кайзеровская армия, где солдаты полны чести и дисциплины, а офицеры образец рыцарства и дворянства. Нынешние немцы, к сожалению, далеко не такие. Гитлер и его приспешники сильно промыл им мозги со своей бредовой расовой теорией. Да чего далеко за примером ходить: посмотрите на своих коллег по побегу из немецкого плена. Видите какие они худые и заморенные, а ведь немцы захватили большой объем складских запасов, которые советское правительство с дуру расположило неподалёку от границы. Там продовольствия хватило бы чтобы кормить всех пленных досыта минимум несколько месяцев. А они спустя месяц плена выглядят как скелеты. Пленных специально и планомерно ослабляют и морят голодом и холодом, нечеловеческими условиями, чтобы дохли поскорее. Немцам не нужно такое большое количество славянских рабов.