— Попробуй продумать и логически выверить цепочку действий, без божественного вмешательства и поповского мракобесия, как я мог бы это всё провернуть. — предложил я.

— Хорошо, товарищ старшина, есть думать логически. Вы на выходе из порта нашли машину. На ней выехали из города. Но как же угадали направление? Ааа, по пути столкнулись с тем отрядом освобождённых, который мы вооружили. А там всего одна нормальная дорога до Белоруссии. Но куда вы дели машину? Значит, вы не один поехали, а с группой товарищей. И эту группу перед встречей с нами направили куда-то на задание?

— Вот, видишь, всё логично, и главное без всяких там мракобесий. — сказал я с улыбкой. — Правильно, в целом угадал.

Беляков вздохнул с облегчением. Как атеист и материалист, он не любил того чего нельзя объяснить с естественнонаучной точки зрения.

Штульке, когда его срочно вызвал к себе штандартенфюрер, разумеется, ничего хорошего от этого вызова не ожидал, но такого жёсткого облома он никак не мог ожидать.

— Эрих, — глава гестапо выглядел крайне озабоченным. — Только что пришла информация о налёте партизан на Кёнигсберг. Судя по всему руководил этой операцией наш с вами нехороший знакомый старшина Пухов.

Штульке грязно выругался, затем извинился перед хозяином кабинета.

— Ничего, — ответил тот с иронией. — вы очень верно и красочно описали ситуацию. В Берлине крайне недовольны тем что якобы уничтоженный вами партизанский лидер руководил разгромом Кёнигсбергского порта.

Эрих задумался:

— Так вроде бы мы не докладывали об уничтожении этого старшины, только о том что я пару раз попал в похожего по описанию человека во время боя. Тела мы так и не смогли обнаружить.

— Так то верно, но в Берлине восприняли ваш доклад, — штандартенфюрер умышленно делал акцент на том что именно Эрих докладывал наверх об уничтожении Пухова, а он сам тут не при чём, — как будто вы всё таки гарантированно его уничтожили. А тут вдруг в Кёнигсберге, в центре нашей территории и культуры, враг наносит жёсткий подлый удар, причём на нескольких улицах Кёнигсберга красной краской было написано: «Из России с любовью». Там, в Берлине это было воспринято как неприкрытое издевательство.

Фюрер в ярости. Говорят, что сначала он даже хотел вас сразу расстрелять без суда и следствия.

Штульке поёжился.

— Но затем ему напомнили, что вы единственный командир, который смог нанести этому Пухову поражение, и что вы неплохо научились воевать с партизанами. Поэтому фюрер категорически потребовал чтобы именно вы его поймали. — штандартенфюрер с иронией улыбнулся. — Для вас теперь это дело чести.

Эрих оживился:

— Мне следует отправиться со своим отрядом в Восточную Пруссию?

— Ха, — рассмеялся хозяин кабинета, — это было бы не наказание, а наоборот награда, Эрих. Пивные старого Кёнигсберга, немецкие девушки увлечённые героями в форме элитных войск СС. Нет, по полученным данным после нанесения удара по порту Кёнигсберга партизаны Пухова заодно освободили большое количество военнопленных в концлагере. Сейчас вся эта толпа движется в сторону Белоруссии.

Ваша задача помочь двум дивизиям вермахта перехватить этих военнопленных, вернуть их в лагерь или уничтожить, поймать Пухова. Желательно живым. В ваше распоряжение поступит дополнительно еще четыре роты из моего резерва. — хозяин кабинета скривился. — Если у меня появятся партизаны, то мне нечем будет с ними воевать. Впрочем, приказы Берлина не обсуждаются, а выполняются.

7 августа 41 года 12.50

Командир немецкого блокпоста, простой унтер, не выглядел истинным арийцем, скорее наоборот, он был таким же мелким, плюгавым и уродливым, как его вождь Адольф Шилькгрубер. Но апломба и уверенности в нем было едва ли не больше чем в самом фюрере.

Он решительно остановил нашу колонну и стал сердито докапываться до наших документов, по которым мы должны были возить грузы до Кёнигсберга, а не катать солдат по Прибалтике.

Его солдаты уже всё поняли и даже попытались схватиться за оружие или разбежаться, а он с явным удовольствием в глазах продолжал громко вопить, брыжжа слюной, что он нас сейчас всех арестует и отдаст под суд.

С этим самым ярким удовольствием унтер и умер, получив очередь в грудь, так и не успев осознать, что нарвался на партизан. Ещё семеро его подчинённых погибли смертью храбрых, а двое немцев успели поднять руки вверх и сдаться в плен.

Им по моему приказу жизнь сохранили.

К немецкому блокпосту был протянут телефон и согласно показаниям пленных требовалось отзваниваться вышестоящему руководству каждые три часа, подтверждая отсутствие происшествий.

Мы оставили на блокпосту сержанта Пархоменко за старшего, пару подкованных по немецки товарищей и два десятка бойцов. Задача у них стояла простая: бомбить небольшие караваны с грузами для фронта, а остальные, пусть даже с золотом в слитках, пропускать и желать доброго пути.

Погибших фрицев аккуратно похоронили на достаточном расстоянии от поста, чтобы не пахли на летнем солнышке, а пленных в связанном виде засунули в домик при блокпосте под присмотр бдительных товарищей. Они должны были помочь не встревожить гитлеровское командование в Вильнюсе раньше времени, делая необходимые телефонные звонки.

Мы двинулись дальше по дороге, аккуратно подменяя своими солдатами немецких на блокпостах. У каждого из них была плановая ротация через неделю-две, но никто из партизан не собирался её дожидаться. Каждый отряд должен был исчезнуть за сутки до прихода нового состава, если конечно враг не раскроет их раньше. Ну или дождаться смену, перебить её, а уже потом свалить. Это уж как командир отряда решит. Как говорится: из Москвы высоко, видно далеко, но на месте оно всё равно как-то виднее.

Основной наш отряд поехал к Риге, там по показаниям пленных располагалась основная перевалочная база для отправки боеприпасов и прочих грузов для группы армий Север.

У нас возникла идея устроить там хороший бардак, чтобы нарушить снабжение атакующих Ленинград немецких войск.

Разумеется, эту базу немцы очень хорошо охраняли. И днем, и тем более ночью.

Патрули начинали тщательно проверять наши документы ещё за несколько километров до базы.

Мы наткнулись на один из таких патрулей, возглавляемым бодрым усатым ефрейтором с мп 38 на шее и двумя гранатами-палашами на поясе.

Его усталые глаза смотрели на нас с печальным недоверием.

Он сумел заметить и многократно штопанную форму на нас, и кошмарный акцент, и небритые славянские физиономии.

Правда втроём с камрадами даже и не стал пытаться нас арестовать, а посоветовал объехать охраняемую зону по большому крюку. Причем его рука указывала прямиком в сторону белорусских лесов.

— Так ведь там полным-полно партизан, камрад. — оскалил в усмешке зубы Белов.

— Такому большому отряду как ваш нечего бояться каких-то вшивых партизан. — вернул усмешку ефрейтор.

Потянулись мучительные секунды для принятия решения.

Если убить этих патрульных сейчас, то выстрелы наверняка всполошат остальную охрану, начнётся большой шухер.

Если мы оставим их в живых, то ефрейтор, разумеется, доложит руководству о странной колонне, но только после окончания дежурства.

Мы выиграем немного времени.

Я отсалютовал ефрейтору, и мы поехали назад, чтобы найти место для временной стоянки, оставив патруль в целости и невредимости.

— Товарищ старшина, а почему мы этих гадов оставили в живых? — с недоумением спросил у меня сержант Прохоров, крутящий баранку нашего грузовика.

— Выстрелы привлекли бы внимание других фрицев, а мы сейчас не готовы к нападению на базу, Прохоров. — ответил я. — мы их навестим немного попозже.

— Так они ведь всё равно о нас доложат. — продолжал бурчать водитель.

— Разумеется, доложат, но сильно позже, после окончания дежурства, при чем сообщат о том что три сотни подозрительных типов укатили в сторону Белоруссии. Пусть фашисты нас там ищут. — усмехнулся я.