Из-за этого наша активность сильно снизилась, а периодически посылаемые мной или соседями диверсионные группы довольно часто попадались фрицам и гибли почти без пользы.

На собрании командиров партизанских отрядов в собранном глубоко в лесу мы обсуждали этот вопрос вместе с представителями Большой земли.

Москва требовала от нас более активных действий, но надо признать… не любой ценой.

В Ставке понимали наши сложности, и то что мы удерживали на себя три дивизии (две полноценных и две половинки) тоже ценили довольно высоко.

Однако, мы должны были помимо сохранения партизанского движения совершать диверсии и продолжать рушить вражеские коммуникации.

Я привез с собой на встречу десяток лошадей, навьюченных продуктами.

Мы перед началом жёсткой блокады успели благодаря налёту на базу фрицев сделать хороший запас консервов, а вот у нескольких соседних отрядов с продовольствием дела обстояли не очень хорошо.

Нужно было с ними поделиться, чтобы товарищи ноги не протянули.

А заодно я привел трех своих партизан, хорошо знакомых с лесом, чтобы помочь небольшим отрядам Суркова, Лешнеченко, Буркина. Там оказались только городские жители, успевшие растерять полезные крестьянские привычки, помогавшие нашим предкам выживать тысячелетия, особенно в годы плохих урожаев и войн, кормиться в лесу.

Пришлось мне наступить жабе на глотку и изыскать трех очень полезных, совсем не лишних товарищей, занятых у меня исключительно на хозяйстве.

Опытные лесники обычно постоянно ворчали, стесняясь того, что находятся в тылу на заготовках, в то время как их товарищи каждый день рискуют головой.

Приходилось настоятельно объяснять лесовикам, что товарищи, без их знаний про грибы-ягоды, ноги в лесу быстро протянут, а они, хозяйственники нашего отряда, залог того что партизаны не помрут с голоду, какую бы мощную блокаду не создали вокруг нас фрицы.

Благодаря тем пленным, которых немцы отправляли на разминирование партизанских троп, у нас создался довольно мощный приток сильно мотивированных бойцов. Те из пленных кого унижения, голод и побои не сломили, а таких оказалось большинство, очень сильно рвались в бой, после того как немного отъедались на партизанских харчах.

Из них мы и делали в основном диверсионные группы, разбавляя их специалистами и авторитетными командирами, которые должны были сдерживать их ярость и ненависть к немцам во время операций.

Иванов поделился новостями: Москва, наконец, утвердила смертный приговор его комиссару, сильно осложнившего нам операцию по освобождению военнопленных, который он с удовольствием сам лично и исполнил, не доверяя эту приятную миссию никому другому. Хотя из желающих был весь его отряд, никому чрезмерно гонористый и говнистый комиссар не понравился. Мне с Пылаевым в этом плане сильно повезло.

Ещё Иванов с сожалением рассказал что его танки КВ-1 пришлось сжечь из-за исчерпания боеприпасов и неожиданного наступления фрицев. Они застряли в болотистой местности, возможности оборонять или вытащить эти гусеничные крепости не было никакой, а отдавать немцам крайне не хотелось.

Я пользуясь случаем раздал командирам рисунки Белугина, на которых тот изобразил своих югославских сослуживцев.

Рыков как увидел один из них так и сразу же закричал:

— Вот этого типа я видел совсем недавно, позавчера. Во главе большого отряда окруженцев, которые три дня назад вышли западнее территорий моего отряда. То- то я чуял, что с этими окруженцами что-то не то. И морды больно гладкие, и оружия многовато, как будто не успели хорошо повоевать, потом месяц по лесам и хуторам ховались, а только что со склада получили. Да и морд у них слишком много уголовных каких-то. Они к нам на контакт и в друзья набивались, но мы пока не стали их приглашать в гости, поосторожничали, и теперь вижу я, правильно что не стали.

— Надо бы этих гадов прижучить пока гадить не начали. — сказал Прибытько. — А то ударят в спину когда ждать не будем, или местных начнут щемить как тот падла Суцкий, настраивать против партизан.

— Нужно вытащить их как будто на общую операцию и покрошить когда они этого не будут ожидать. — Предложил я.

— Главное чтобы наоборот не получилось, — скептически отозвался Иванов. — Это не возражения. Просто ворчу, не обращайте внимания, товарищи.

— Вытащим их на общий рейд и загасим в засаде. — продолжил я. — Вы, товарищ Рыков, должны будете установить контакт с этим смутным соседом и пригласить в поход на…Берлин. — я усмехнулся глядя на удивлённые и заинтересованные лица партизанских командиров. — Думаете не поверят?

Командиры подумали и рассмеялись:

— На всякий случай могут сильно напрячься, товарищ майор, — сказал Рыков, — вы ведь серьёзно Кёнигсберг потрепали. Хотя кто бы мог подумать что получится.

— А остальных белопогонников не встречали?- напомнил я товарищам.

— Нет, или пока их держат в запасе, или нужно будет отправить эти портреты южанам и украинским товарищам. — выразил общее мнение Рыков.

— Может быть немцы туда их отправили?

1 Сентября 17.30

Командиры курили трофейные сигареты, обсуждая будущую операцию по уничтожению вражеского диверсионного отряда, решали куда выманить противника и как его ловчее прижучить, а вокруг нас бодро прыгали какие-то пичуги, почти не боясь людей, весело чирикали, и не было у них никаких забот, и страшная человеческая война была им побоку.

— Кстати, Иванов, — вспомнил вдруг Рыков, — всё забываю тебе сказать: слухи ходят, что твои бойцы по молодкам в ближайшие села бегают.

Иванов равнодушно пожал плечами:

— Так там у всех по доброму согласию вроде как. Без насилия. Молодки не против. Три бойца вообще жениться хотят, просят меня брак зарегистрировать.

— Да при чем тут это. Хотят женятся, хотят любятся просто так как кошки, без обязательств, мне все равно, я же не поп, — досадливо махнул рукой Рыков. — Я к тому, что если я узнал про шикарную личную жизнь твоих бойцов, то и фрицам тоже какая-то сволочь может стукнуть. Предупреди бойцов чтобы активную любовь на после войны отложили. Если, конечно, хотят дожить до победы.

А то поймают твоих бойцов со спущенными штанами прямо на молодках…чем они с фрицами воевать будут? Мудями много ведь не навоюют.

Иванов нахмурился и пообещал подтянуть дисциплину.

Макар Ивашкевич советскую власть мягко говоря недолюбливал, и тому было немало причин. Семейную кожевенную мастерскую отняли комиссары, батю, крепкого хозяина, как кулака сослали в Сибирь, где он быстро сгинул от суровых морозов и полной неустроенности бытовых условий.

И ладно бы действительно эту самую мастерскую для народного блага советы потом действительно смогли использовать, как обещали красные горлопаны. Так ведь нет. Поставленный руководить мастерской односельчанин Андрий, активист, представитель сельской бедноты, лодырь и пьяница, привечал таких же как он дружков, без царя в голове, устраивали прямо на работе сходы-пьянки, в общем сгорело бывшее имущество семьи Макара синим пламенем вместе с активом села. Дураков было не жалко, бабы новых нарожают, а вот нажитое поколениями семьи имущество очень даже. Было обидно до слез.

Мало того, на Макара по этому поводу ГПУ даже дело начало шить, мол, ты гад и враг народа, поджёг из кулацкой ненависти народное добро. Повезло что в момент пожара он был в Минске у родственников в поисках работы. Там Макар много разговаривал о трудоустройстве с несколькими начальниками на разных заводах, и никак не мог быть в своем селе в момент пожара. Следователь, вместо извинений за время сидения в СИЗО и испорченные нервы, пообещал ему, что народное правосудие рано или поздно всё равно настигнет Макара и ему, подкулачнику, не избежать лагерной баланды.

Начало войны и приход немцев в Белоруссию он воспринял со сдержанным оптимизмом. Тем более что немцы обещали разогнать колхозы и раздать или вернуть землю справным хозяевам. Но радоваться, наученный горьким тысячелетним крестьянским опытом, Макар пока особо не спешил.