— Вахромеев, всё вернете, всё заплатите, обещаю, с процентами, с пенями, неустойками, — ответил я осторожно, — но должен сказать, что вы выжили в таком аду не для того чтобы погибнуть сдуру и зря. Если одну свою жизнь сможете поменять на несколько жизней фрицев или хороший запас оружия или продуктов для отряда, то это хороший размен. Но без цели, просто так, потому что сжигает ненависть… нельзя так. Слушай мой боевой приказ и доведи до каждого своего бойца: не рисковать почем зря. Вы все, каждый из вас, величайшая ценность нашей социалистической родины. Нужно выиграть эту войну и загнать фрица в Берлин и дальше. После войны нужно будет потратить очень много сил чтобы построить наконец коммунизм. Если вы здесь поляжете, то кто будет строить? Тыловые крысы?

— Есть, не рисковать почем зря, товарищ майор. — отозвался Вахромеев. Он понимал, что командир отряда прав. Но как было избавиться от жутких воспоминаний о нескончаемом аде плена?

Стоило лишь прикрыть глаза, как снова вставал яркой картиной бой, где его роту, занимавшую оборону неподалёку от Брестской крепости сначала густо накрыло артиллерией противника, а остатки выживших добили танки Гудериана.

Сержант и выжил только потому что снаряд взорвался рядом с ним и контузил, отправив в беспамятство.

Очнулся он от «ласковых» ударов немецких сапогов по печени и сердитых слов:

— Рус, вставай, иначе пиф, паф. Я стрелять, тебя убивать.

Вахромеев едва смог подняться и с ужасом увидел как немцы, культурная европейская нация, без малейших колебаний и сомнений стреляют в раненых и уцелевших в бою командиров, политруков, евреев. Красноармейца, который потребовал дать время похоронить погибших товарищей тоже расстреляли.

После унизительного обыска сержанта и нескольких уцелевших из роты бойцов загнали во временный лагерь, и в течение недели только раз в день давали воду сомнительного качества и в качестве еды сырых картофельных очисток. И то совсем по чуть-чуть на каждого пленного.

На все возмущённые вопросы конвоиры отвечали:

— Жрать что давать, руссиш швайн. Вы есть не человеки, вы есть животные. Ошибка матушка-природа.

Лётчика, который продолжал качать права, немец-охранник без лишних разговоров пристрелил, а пленных заставил выкопать неподалёку яму и там его похоронить.

— За бунт расстрел, руссиш швайн. Вы славяне славы, рабы великая германская нация.

Каждый день на построении в лагере немецкий офицер с улыбкой ходил перед ними с подносом, на котором лежали аккуратно нарезанные бутерброды из свежего хлеба с ветчиной и стояла стопка с водкой.

Переводчик, кривой-косой рябой, тощий и убогий, робко семенил за фрицем и шепеляво переводил:

— Русские пленные, немецкое командование предлагает вам вступать в добровольческие объединения по помощи немецкой администрации. Вам будет обеспечено солидное ежемесячное вознаграждение, хороший паек, безопасные условия труда. Особо отличившимся будут присвоены офицерские звания.

И ведь почти каждый день какая-то сволочь из красноармейцев не выдерживала мук голодом и издевательств и выходила из строя.

На глазах у своих голодных товарищей такой перерожденец под одобрительные кивки немецкого офицера: «гут, руссиш Иван, гут» жадно, почти не жуя и давась от скорости, жрал хлеб с ветчиной, запивал водкой, после чего, понурив голову, уходил в след за офицером под недовольный гул и свист пленных.

Вахромеев изо всех сил старался держаться, чтобы не выбежать из строя к офицеру и бутербродам, чтобы не оскотиниться и не начать драться вечером за очистки и недоеденные охранниками остатки еды.

Еду приносили добровольные помощники фрицев в корытах, после чего охранники часто фотографировали как пленные на четвереньках руками едят принесенные помои, комментируя увиденное: «руссиш швайн».

В один из дней доведенные до отчаяния, но еще не до конца ослабевшие, пленные попробовали, улучив подходящий момент, атаковать охрану.

К сожалению, Вахромеева не посвятили в план, а когда неожиданно завязалась буча, он растерялся на несколько мгновений, а потом было уже поздно.

Сначала наши смогли отобрать пару винтовок у фрицев и даже пристрелить их, а затем охрана опомнилась, и два пулемёта скосили и восставших, и тех кто просто был рядом, и кому просто не повезло оказаться на ногах, кто не успел упасть на землю.

Фрицы потом долго орали, ругали и избивали уцелевших пленных, мстя за своих погибших.

У Вахромеева треснули ребра в тот день, из носа пошла кровь, он думал, что уже и не встанет после такого избиения, но нет, за пару дней как-то отлежался.

Затем после падения Минска его вместе с другими товарищами отконвоировали в Минский концлагерь.

По летней жаре почти без воды они еле-еле дошли, понукаемые немцами. Хотя дошли, конечно, не все, почти каждые несколько километров пути кто-то падал ослабевший, от голода и жажды. Иногда удавалось его поднять и помочь дойти до следующей стоянки для отдыха.

Но иногда пленный падал и не мог встать даже с помощью других товарищей. Тогда охранник с брезгливым выражением лица подходил к упавшему, пинал его некоторое время, предлагал подняться, затем спокойно без эмоций пристреливал пленного и заставлял его товарищей вырыть могилу и закопать возле дороги.

Вахромеев сам несколько раз падал во время этого адского пути по пыли и жаре, но каждый раз товарищи помогали ему встать и продолжить путь.

Многие пленные не дошли бы скорее всего до Минска, но несколько раз они проходили через деревни и села, и местные сердобольные жители давали им с собой немного еды и воды. Охранники смотрели на это сквозь пальцы, им было все равно.

Хотя не во всех деревнях и сёлах их жалели, в некоторых наоборот освистывали, плевали на них, кидались камнями, радовались их бедам и унижениям. Некоторые белорусы, особенно в западной части республики, очень плохо относились к советской власти.

В Минском концлагере с едой стало немножко получше, пленным отдавали остатки еды Минского гарнизона, то что солдаты не доели или не успели съесть, и те продукты, которые уже начинали портиться из-за истечения срока хранения или неправильного хранения.

Но издеваться продолжали ещё больше, так как вокруг Минска усилились действия партизан, и немцы старались сломать, раздавить пленных, заставить их или служить рейху или сдохнуть. Фрицы надеялись из них набрать достаточное количество предателей, чтобы забрасывать группами в лес и уничтожать с их помощью партизан.

26 августа 10.30

Кто-то не выдерживал, ломался, и таких, кто поумнее, переводили, по слухам, в какую-то специальную школу абвера. Или просто отправляли служить полицаями. Тех кто тупой как пробка.

К чести советских пленных, сломавшихся было пока довольно немного. Большинство предпочитали сдохнуть с голоду, но не предавать свою родину.

Красноармейцы вопреки здравому смыслу и окружающей действительности продолжали верить в несокрушимую мощь Красной армии, в то что товарищи соберутся с силами, вломят фрицу, погонят его до Берлина и довольно быстро освободят пленных из концлагеря.

Правда с каждым днём эта вера понемногу слабела вместе с силой воли, подтачиваемой постоянным голодом и унижениями.

28 августа 11.30

Спустя три дня ко мне подошёл Белугин, смущённый и слегка потерянный.

Все это время он активно общался с бойцами, пользовался относительной свободой, если не считать, что трое бойцов с автоматами повторяли каждое его движение и шаг и днём и ночью.

Бывший поручик успел убедиться, что русские под гнетом красных если и изменились со времён царя-батюшки, то не принципиально.

Кроме того он наслушался леденящих душу историй про приключения бывших пленных в немецком плену, про издевательства культурной нации над недоарийцами.

У него понемногу менялось мировоззрение, он, конечно, не начал резко любить советскую власть, слишком многое он и его родные потеряли там в прошлом, где был блистательный Санкт-Петербург, роскошные дворцы и позолоченные кареты, но понемногу проникался ненавистью партизан к фашистам.