— Товарищ майор. — сказал он, морщась. — Должен признаться, что я вам не все рассказал, что знаю.

— Не волнуйтесь, поручик, — я ему благожелательно усмехнулся, — мне вовсе не интересно на какой ягодице была родинка у вашей последней пассии или сколько мог до революции выпить шампанского граф Орлов прежде чем упасть под стол.

Белугин невольно улыбнулся и немного успокоился:

— Я не рассказал вам про три отряда, которые немцы собираются забросить в ваши леса под видом заблудившихся окруженцев… или может быть у них будет иная легенда. Не знаю деталей.

Просто всеми тремя группами руководят мои… эээ… хорошие знакомые из Югославии. Не то чтобы друзья, но… с ними многое пережито… одного вообще знаю еще со времён войны с красными…из Крыма вместе на последнем пароходе на Стамбул выбирались.

Я не знаю куда их должны закинуть, разве что примерно когда… через несколько дней. Сейчас они заканчивают подготовку и боевое слаживание.

Я и узнал об этом совершенно случайно, когда мы вместе пили дряной шнапс в минском кабаке.

Капитан Заруцкий и барон Штольберг очень сильно ругались на своих новых подчинённых, мол, не люди, а какой-то шлак, много бывших заключённых.

Ни выучки, ни опыта, только ярая ненависть к советской власти. На один-два раза использовать можно, но лучше чтобы партизаны убились о них, а они о партизан. Так говорил Заруцкий про них.

Не знаю почему не рассказал вам сразу, наверное для спасения жизни хватило того что я знаю по долгу службы на немцев, да и не хотелось подставлять хороших знакомых, тем более что им всем кое-чем обязан.

Почему сейчас решился? За последние три дня побыл среди ваших партизан, пообщался с ними, понял что несмотря на правление коммунистов они остались такими же русскими людьми, какими я помню соотечественников до эмиграции.

В чем-то даже стали лучше, образованнее, в чем-то наоборот хуже, но это русские люди. Я понял, что не хочу чтобы они стали рабами немцев. По крайней мере тех кого вырастил и воспитал Гитлер. Поэтому и решил сейчас рассказать про эти отряды.

Я выругался. И так от немецких егерей совсем жизни не стало, а теперь ещё и эта проблема.

— Если не знаете точно время и место заброса, то по крайней мере дайте пожалуйста подробное описание ваших югославских приятелей. Чтобы мы с дуру не перепутали нормальных партизан и засланцев.

— Я могу нарисовать, — сказал Билугин неожиданно, — если дадите карандаш и бумагу. До революции ходил в художественную школу. Учителя мне прочили достаточно большое будущее. — бывший поручик вздохнул. — Только вот началась война с немцами, а потом гражданская. Стране были нужны воины, а не художники.

— Поликарпенко, — крикнул я нашему интенданту, — нужна бумага для рисования и карандаши или кисти.

— И где мне их достать, товарищ командир? — заворчал Поликарпенко. — Родить? Из под земли достать? Я вам что Николай Чудотворец?

Но тем не менее спустя 10 минут приволок достаточно хороший альбом для рисования и набор карандашей.

— Откуда? — удивился я.

— Погибший немчура, кажется обер- лейтенант, судя по всему баловался рисованием. Там половина альбома уже использована. Только у него красиво очень нарисовано, у меня рука не поднялась вырвать и выкинуть.

И интендант продемонстрировал первую половину альбома, уже использованную бывшим хозяином.

В самом деле неизвестный нам немецкий офицер имел несомненный талант к живописи.

В альбоме были нарисованы бравые немецкие солдаты и офицеры на фоне горящего советского танка Т-34, русские берёзки, сердитая белорусская бабушка на фоне убогой избы, красивая молодая немка с приятной улыбкой.

Рисунки, не смотря на то что были начерчены карандашом, имели объем, казались живыми, дышали.

— Действительно, талант, — сказал Белугин с интересом. — Жаль что он стал военным, лучше бы писал картины.

— Лучше бы их грёбаный фюрер тоже писал картины вместо того чтобы идти в политику. — в сердцах выругался Поликарпенко.

Сложно было с ним не согласиться.

Бывший поручик взял альбом и карандаши, открыл чистую страницу, сел на брёвнышко и стал вдохновенно рисовать, периодически закрывая глаза и сверяясь с памятью.

Спустя полчаса Белугин представил на суд взыскательной публики в моем лице три портрета.

У него, конечно, не оказалось такого яркого таланта как у немца или может быть сказывалось долгое отсутствие практики, но узнать по этим рисункам людей все-таки было проще простого.

Я задумался.

Надо бы раздать эти портреты по ближайшим партизанским отрядам, а может и не только по самым ближайшим.

— Вот что, ваше благородие, мне бы десяток-другой копий каждого портретика. Для соседних отрядов. — попросил я.

Белугин посмотрел на оставшиеся свободные листки в альбоме, затем тяжело вздохнул и грустно сказал:

— До конца дня сделаю.

И принялся за работу.

А я пошёл контролировать хозяйственные работы партизан.

Чтобы не быть слишком заметными с воздуха, нам приходилось откапывать для ночлега и защиты от дождей и комаров глубокие землянки, которые тщательно покрывали дерном, землёй, ветками, листвой.

Избы и дома годились только для ложных стоянок, неплохо заметных сверху для немецких самолётов.

В нашем отряде сметливый Прибытько сразу сообразил, что современное зодчество это как приглашение для фрицев отбомбиться, а вот в нескольких соседних отрядах партизаны эту науку постигли с немалыми потерями среди бойцов и военного имущества.

В общем приходилось нашим бойцам очень много трудиться.

Это в кино партизан вольготно лежит с папироской и автоматом за деревом и лениво высматривает фрицев. В реальной жизни такой партизан это уже мёртвый партизан. Даже если он пока ещё дышит и курит. Потому что ленивый боец это мёртвый боец, а ленивый партизан тем более.

Неожиданно, когда мы уже перестали ждать и надеяться, к нам прорвался отряд освобождённых пленных во главе с комиссаром Пылаевым.

Из изначальной численности в шесть сотен человек с ним дошли менее ста, уставшие, голодные, большинство было ранено и не по одному разу.

Пылаев, на котором почти не было живого места из-за шести ранений, дошёл исключительно на неукротимой силе воли. Всё-таки кого попало в комиссары не брали.

Они трижды вступали в бой с немецкими заслонами и трижды разбивали противника, нанося большой урон и сами неся огромные потери, а в последний раз еле-еле смогли прорваться, настолько большой отряд фрицев им противостоял.

Едва не полегли все до единого. Только безудержная ярость, недавно вырвавшихся из плена красноармейцев, смогла заставить немцев отступить и дать проход в лес. Наши бойцы были готовы умереть, лишь бы снова не попасть в плен, а фрицы хоть и воевали храбро и дисциплинированно, но умирать не торопились.

Бойцы Вахромеева немного оклемались от голода, поэтому майор Пухов спустя несколько дней, пусть и нехотя, но стал выпускать их на задания.

Миссии были только практически самоубийственные: например выйти в лагерь егерей и закидать противника гранатами. Добраться до железнодорожного переезда, взорвать его, дождаться состава, взорвать его, имущество сжечь, фрицев помножить на ноль.

Чем сложнее и опаснее была задача, тем больше находилось желающих на неё. Пленные Минского концлагеря очень сильно хотели отплатить культурной нации за недавнее столь горячее гостеприимство.

Вылазку к железной дороге вызвался возглавить сам Вахромеев несмотря на большие сомнения Пухова.

Всё решила злая реплика сержанта:

— Вы в бою, товарищ майор, тоже ведь не в штабной палатке кофий распиваете. Всегда на острие атаки. Какой смысл мне отсиживаться за спинами товарищей?

— Ладно, хрен с тобой, золотая рыбка, — ответил Пухов загадочно. — Веди людей, постарайся не положить всех зря и в плен снова не угоди.

— Постараюсь не положить, а в плен мы точно больше не сдадимся, одного раза вполне достаточно. — ответил Вахромеев со злой усмешкой. — Как говорится, спасибо, камрады фрицы, за вашу кашку, досыта её похлебали.