Придурок-комиссар, быстро героически получив пулю в плечо, упал на землю и больше в бою не участвовал.

Я выпустил из мп-38 по ближайшему пулеметчику очередь и даже попал в него.

Однако, его коллега в ответ срезал меня и сержанта Иванова.

Я завис над полем боя, ища наиболее уязвимые точки фрицев, затем воплотился за спиной убившего меня пулеметчика и прикончил его, схватился за пулемет и стал аккуратными очередями причесывать тех немцев, которым не повезло спрятаться за нашими пленными. Фрицы ответили бросками гранат-палашей.

Нам повезло ещё, что пленные оказались несмотря на слабость и бескормицу очень боевыми товарищами и спустя мгновения тоже включились в сражение. Рискуя жизнью, жертвуя собой, они набрасывались на охранников, отбирали оружие, душили их голыми руками.

— Немецкие солдаты, сопротивление бесполезно, сдавайтесь, в случае сдачи в плен гарантирую вам жизнь, — прокричал я громко на немецком.

Какое-то время немцы ещё отстреливались, затем начали сдаваться. Их уцелело чуть больше трёх десятков, большинство охранников были убиты самими пленными, задушены, забиты до смерти. Сами мы потеряли пять десятков погибшими и вдвое больше ранеными.

Среди пленных потери оказались ещё печальнее: почти сотня мёртвых и две сотни «трехсотых ».

Как раз в этот момент снова проявился Бухтеев. С лёгкой раной, перевязанный, бодрый и улыбающийся, с героической рожей он начал толкать речь перед уцелевшими партизанами и пленными, благодаря всех за храбрость и суля невероятные победы в будущем.

Ещё и мою речь украл, сученыш, подумал я про себя, затем подошёл к комиссару и дал ему в челюсть от всей души, а когда тот потянулся рукой к пистолету, выбил ногой оружие, ломая кисть.

— Ты, сукин сын, почему без приказа бой начал? Из-за тебя, тварина, десятки прекрасных людей погибли.

Я с разбегу заехал ему сапогом в солнечное сплетение, затем впечатал носком в челюсть, выбивая зубы.

Бухтеев хрипел и стонал от шока и боли

— Я хотел воодушевить товарищей. — пробулькал он.

— Майор, — ко мне бросился Пылаев, — вы не имеете права…

— Заткнись, комиссар, иначе сейчас рядом ляжешь. — ожег я его бешеным взглядом.

— Комиссар Бухтеев, разумеется, поступил неразумно и подверг опасности своих товарищей, но судить его имеет право только трибунал. — твердо заявил комиссар.

Мой гнев немного приутих.

— Хорошо, Пылаев, будет ему трибунал, — я пнул ещё раз Бухтеева, затем нашёл глазами Иванова, отрядного командира, где этот выродок был назначен комиссаром, — смотри за этим куском дерьма, чтобы никуда не делся. Отвечаешь головой.

Иванов оскалился в злой усмешке:

— Никуда не денется, буду заботиться как о наследнике, товарищ майор. У меня трое отличных бойцов из-за этой курвы полегли.

— Прибытько организуй похороны наших товарищей и погибших пленных. — скомандовал я своему заместителю, а сам обратился к уцелевшим пленным:

— Товарищи, вы проиграли бой и попали в плен, но остались в живых, а война продолжается. Вашим родным и близким там на Востоке по прежнему нужна защита от фашистских орд. Вы голодные, усталые, ослабевшие от войны и бескормицы.

Вам дадут возможность придти в себя, подкормиться, отдохнуть, подлечиться, после чего мы вооружим вас и снова отправим бить врагов нашей страны. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами. Вопросы есть?

Усатый худой сержант с измождённым лицом сказал сиплым голосом:

— Сейчас бы нам подкормиться, товарищ командир, а не потом, эти твари, — он показал рукой на уцелевших фрицев,- нас голодом не один день морили.

— Сейчас раздадим еду. Машин на всех не хватит, только раненых и ослабевших погрузим, остальных вооружим и выдадим паёк. Вам до Белоруссии пешком топать, и лучше в основном не по дороге, а по бездорожью. — сказал я бывшим пленным. — Зато как придёте на партизанские базы, обещаю всем недельку отдыха.

Народ услышав про долгую пешеходную прогулку, немного притух. Радость от освобождения стала сменяться тревожными мыслями о своём дальнейшем существовании, но к чести большинства освобождённых на их лицах читалась решимость продолжать борьбу. Только у некоторых товарищей оставалось растерянность и смятение.

Уцелевших фрицев заставили среди прочих копать могилы, они мрачно работали лопатами, размышляя не себе ли последнее пристанище готовят, а я распределял среди пленных еду.

Сейчас всем быстро съесть по полбанки на брата и галету из немецких сухпайков и по три банки и несколько галет на каждого на дорогу до Белоруссии. Можно было бы и больше, так как колонне пленных предстояло идти до базы партизан минимум несколько дней по захваченной и довольно хорошо контролируемой немцами территории. Но больший груз ослабевшие пленные на себе просто не потянут.

Переодеть всех пленных в немецкие мундиры, к сожалению, возможностей у нас не было, зато вооружения благодаря комиссару Бухтееву, штопанному гандону, имелось достаточно чтобы вооружить каждого второго пленного если не винтовкой, то хотя бы гранатой.

Возникла проблема что делать с уцелевшими немцами. Если отпускать их здесь и сейчас с ранениями в руку то они слишком быстро попадут к своим и расскажут о побеге военнопленных. И за ними пойдёт погоня гораздо быстрее чем хотелось бы.

Для принятия тяжёлого решения я расспросил освобождённых про их бывших охранников, а затем с лёгким сердцем приказал расстрелять большинство из них, кинуть в придорожную канаву и засыпать валежником. На почти каждом из уцелевших фрицев были убитые раненые или ослабевшие красноармейцы. Не были бы тварями, остались бы в живых.

Только четверо из охранников по словам бывших военнопленных проявляли сочувствие к ослабевшим красноармейцам и даже пытались подкармливать их из собственных пайков.

Гуманистов я приказал оставить в живых, взять с собой на машинах до партизанских баз, после чего спустя недельку, если уцелеют, отпустить восвояси. Кроме того, пришлось также взять до Белоруссии сдавшихся в плен охранников базы. Этих тоже пока не за что было расстреливать.

Свое слово нужно было держать хотя бы в отношении нормальных немцев. Озвереть мы не имели права, пусть даже вокруг и крайне жестокое время.

— Пылаев, — крикнул я комиссару, — возглавишь товарищей и доведёшь их до нашей базы. Заодно приободришь бывших пленных по дороге. Прибытько, выдели комиссару десяток опытных бойцов, которые помогут дойти до цели, не потерявшись по пути.

Кто-то мог бы сказать что я сам должен был возглавить колонну освобождённых и помочь им добраться до базы. Но вокруг нас бушевала война и возможности целых несколько дней нянчиться с военнопленными у меня не было. Неподалёку, согласно трофейной карте в нескольких часах езды находился ещё один вражеский аэродром, который работал как раз на группу армий Север, рвавшихся к Ленинграду.

Если его разгромить, самолёты сжечь, а асов Люфтваффе пустить червям на корм, то нажим фрицев на колыбель революции неизбежно ослабнет. Значит и блокаду можно будет хоть немного, но оттянуть, чтобы суметь как можно больше вывести гражданских из осаждённого города. Только как бы намекнуть товарищу Сталину и прочим нашим вождям о необходимости как можно скорее вывезти иждивенцев из колыбели революции?

Здесь в нынешнее время не верят пророкам и провидцам. И может быть правильно делают, что не верят.

— Вы в самом деле видели голод в Ленинграде? — тихо спросил у меня подошедший поближе Пылаев.

— Да, и сгоревший Рейхстаг тоже. — напомнил я на всякий случай, чтобы не пополнить список трусов и паникеров.

— А на сколько верны ваши эти видения? — комиссар хоть и верил, но всё-таки сомневался.

— Пока не подводили. — я спокойно пожал плечами.

— Может быть стоит попросить наше руководство вывезти женщин и детей из Ленинграда? — предложил Пылаев.

— Было бы неплохо, только не знаю под каким соусом попросить, чтобы не сочли городским сумасшедшим. Доказательств то у меня нет. — я сердито махнул рукой.