Нужно было спешить, потому что оставшиеся целыми танк и броневики, хоть и не рисковали приближаться, но продолжали стрелять, как и немецкие пулеметчики с вышек.

Пули свистели в опасной близости, снаряды рвались, грозя убить или покалечить других наших бойцов.

Вот один взорвался рядом с красноармейцами Сурковым и Глазьевым, тащившими погибшего товарища, и опрокинул их взрывной волной на землю. Сурков после взрыва встал как ни в чем не бывало, а вот Глазьеву не повезло — поймал несколько осколков снаряда.

— Хватай Глазьева, — крикнул я Суркову, подбегая вплотную.

— А как же Егоров? — ошарашено хлопал он глазами.

— Он уже мёртв, ему не помочь, а Глазьев ещё живой.

И мы потащили раненого товарища к машинам.

Прости, товарищ Егоров, что не будет тебе достойного погребения, но, обещаю, что отправлю в Москву представление на тебя на награждение орденом посмертно. Вечная тебе память, был ты справным партизаном, труса не праздновал, товарищей не подводил.

За нашими спинами несколько минут стрекотал пулемёт, выигрывая нам время и жизнь.

Когда мы добежали до машин и были готовы поехать пулеметная стрельба резко прервалась. Очевидно, что оставшийся нас прикрывать пулемётчик или погиб или перезаряжает ленту. Так как стрельба вскоре не возобновилась, то скорее всего первый печальный вариант. Вечная память тебе красноармеец Петров. На тебя тоже отправим представление.

Когда спустя несколько часов поездки мы остановились на обочине для санитарных нужд, я заметил, что мои партизаны как-то слишком не веселы, унылы и потеряли уверенность в себе, как будто мы понесли тяжелое поражение. Надо было срочно разогнать это уныние. Я подозвал всех поближе и толкнул речь.

— Товарищи, хочу вас поблагодарить за очень важный результативный бой. Пусть мы не смогли разгромить охрану и захватить аэродром, но тем не менее сумели нанести врагу очень большой ущерб. Я сам видел в бинокль, что как минимум сорок самолётов были уничтожены или сильно повреждены. Кроме того, мы подорвали танк и бронетранспортёр, убили или ранили почти тридцать фрицев из охраны. А наши потери хоть и горькие, но на порядок меньше. Так что это однозначно победа, товарищи, пусть и не такая явная и полная как всем хотелось бы.

Лица партизан посветлели.

Мои слова они восприняли и сделали правильные выводы, снова обрели уверенность в собственных силах. Партизан, как воин действующий в тылу врага, должен обладать куражом, смелостью, уверенностью, даже наглостью, чтобы побеждать, чтобы бить врага, чтобы ему сопутствовала удача.

Мы сели на машины и поехали к базе. По пути снесли вражеский блокпост с десятком фрицев. Странно, что они до сих пор так близко их ставят от наших лесов. Совсем людей не жалеют фашисты.

24 августа 22.30

Иосиф Виссарионович, находясь в одиночестве, задумчиво раскуривал трубку над картой в своём кабинете в Кремле.

Положение складывалось сложное, но всё-таки не такое катастрофическое как в самом начале войны.

Центр, посыпавшийся из-за некомпетентности Павлова, благодаря активности партизан, немного стабилизировался. Немцы, испытывая нехватку припасов, уже не могли действовать быстро и маневренно, а потому советские войска не запаздывали с активной обороной и контрударами. Некоторые наносились даже вполне успешно.

На юге ситуация была ещё лучше чем в центре. Здесь сработал принцип: не было счастья, да несчастье помогло. До начала войны именно на Украине советское правительство сосредоточило свои самые боеспособные части, полагая, что основной целью войны у Германии будет захват черноземных земель юга СССР. Поэтому не самым лучшим и многочисленным войскам Рейха противостояли мощные хорошо вооружённые подразделения Красной армии.

Гораздо хуже обстояли дела на севере. Из-за предательства и вооружённых мятежей прибалтийских частей Северный и Северо-западные фронты имели большие потери и отступили гораздо глубже внутрь страны чем остальные советские войска. Им срочно требовались подкрепления, оставалось решить откуда и сколько взять и куда именно перевести.

Раздался телефонный звонок. Это был секретарь:

— Товарищ Сталин, к вам на приём товарищ Берия просится.

— Пускайте Лаврентия и принесите нам два кофе, товарищ Поскребышев. — велел вождь.

— И Арарат? — осторожно уточнил секретарь.

— И коньяк тоже можно. — по секундному размышлению разрешил вождь.

Берия вошёл, поздоровался и протянул Иосифу Виссарионовичу радиограмму.

Товарищ Сталин, пока Лаврентий пил кофе и хрустел печенюшкой, не торопясь прочёл напечатанный на листе текст, затем спросил:

— Лаврэнтий, ты зачем мне этот рэбус принёс? Думаешь, что у меня не хватает занимательного чтива? Что за пламя, кто такой пэрвый? — впрочем в голосе вождя не было недовольства, скорее наоборот присутствовало доброжелательное любопытство. Лаврентий был очень полезным соратником и крайне редко отнимал его время и внимание какой-либо ерундой. Вернее, никогда не отнимал. По крайней мере Сталин не мог припомнить такого случая, а память у вождя была на зависть многим.

— Пламя, Коба, это псевдоним комиссара Пламенева, которого мы забросили партизану Пухову. Первый это сам Пухов, ну он же первый партизан, поэтому… — стал объяснять Берия.

— Я понял, Лаврэнтий. А зачем мы вообще Пухову этого комиссара направили? Вместо оружия и патронов? — искренне удивился вождь. — Думаешь ему в окружении врагов сейчас нужнее митинги и лекции чем мины и тушенка?

Берия немного смутился:

— Во избежание махновщины и бонапартизма, Коба.

— Ну ладно, послали и послали, молодцы, — не стал заострять внимание на этом моменте Сталин, — значит этот Пламенев и Пухов докладывают о возможном окружении Ленинграда? — он затянулся трубкой, подошёл к карте и задумчиво посмотрел на неё:

— А ведь в самом деле, существует такой риск. Ленинград изначально закладывали как город-крепость. Здэсь присутствует Петропавловская крепость, форты, много рек и каналов, дворцы и особняки знати, которые легко превращаются в хорошо укрепленные ДОТы. К тому же город очень красивый, бывшая имперская столица, Гитлер вероятно хочет получить его в максимальной сохранности. Есть рациональное зерно в этом сообщении. К тому же, пока Пухов нас не подводил, а наоборот выручал. Что думаешь, Лаврэнтий?

— Нужно вывозить гражданских из города, Коба, как можно скорее. — сказал Берия, протирая свои очки салфеткой. — Если действительно получим окружение, то в Ленинграде будет дикий голод.

— А куда прикажешь вывезти почти два миллиона народу? — спросил товарищ Сталин с горечью. — В чистое поле?

— Найдем где разместить, Коба, наши советские люди помогут, примут сограждан, потеснятся. Меня здесь другое беспокоит. Давай рассмотрим самый скверный вариант: кого-то мы успеем вывезти, кого-то нет, начинается блокада, голод. Мы ведь город сдавать без боя не будем?

— Ни в коем случае, Лаврэнтий. Нэ имеем права. Пока город Ленина стоит и сражается, у нас, у всего нашего советского народа есть надежда на победу в войне. — сказал вождь жёстко. — Если немцы возьмут Ленинград, то это плохо отразится на боевом духе красноармейцев и рабочих в тылу. У многих опустятся руки.

— Значит помимо вывоза иждивенцев, нужно будет организовать в Ленинграде запас продовольствия для военных и рабочих оборонных заводов, которые не успеем эвакуировать. — предложил Берия.

— Если бы были у нас эти запасы продовольствия в должном объёме, — безрадостно усмехнулся Сталин. — Но ты прав, вывозим кого успеем, обратно везём подкрепления и некую часть стратегического продовольственного резерва. Тем более что британцы готовы нам помочь продовольствием и техникой.

— Они хотят помочь и верят в нашу победу? — Берия настолько удивился, что едва не уронил очки.

— Нэт, конечно, просто они боятся слишком быстрой победы Гитлера и готовы помогать хоть чертям если это хоть как-то ослабит фашистов. Нам они будут помогать, пока мы воюем. До последнего русского. — в словах вождя сквозила горечь.- Попросим их несколько транспортов с продуктами привезти сразу в Ленинград.