— Утро выдалось тяжёлым, — признаюсь я, потому что думаю, что Люк действительно хочет знать ответ.

— Да, — он склоняет голову набок. — Я вижу. Как насчёт кофе?

Люк ни в коем случае не обязан приносить мне кофе, но я по опыту знаю, что он будет настаивать на этом, несмотря на мои протесты. Поэтому я киваю. — Спасибо.

Он подмигивает мне. — Одни сливки, без сахара.

Он всё правильно помнит. Хотя меня это и не удивляет.

Глория провожает взглядом Люка, который спешит обратно в комнату отдыха, чтобы налить мне чашку дешёвого кофе. Когда он скрывается из виду, она ухмыляется. — Он симпатичный, не так ли?

Я пожимаю плечами, потому что не хочу её поощрять. Симпатичный ли Люк Штраус? Думаю, некоторые женщины так считают. Женщинам нравятся мужчины, которые ходят в рубашках, которые давно пора погладить, с плохо завязанным галстуком, с темно—каштановыми волосами, которые выглядят так, будто он встал с постели пять минут назад, в очках с запотевшими краями и с щетиной, которую нужно было сбрить еще вчера. Неужели ему так сложно заправить рубашку? Я редко хожу на свидания, но когда хожу, то не с неряхами. Лучшее, что я могу сказать, — от него пахнет свежим мылом. Он чистоплотный неряха, но все же неряха.

— И ты ему нравишься, — добавляет Глория.

Я делаю вид, что не слышу её. Я не хочу признавать, что мне известно о том, что я нравлюсь Люку. Однако я не хочу, чтобы эти отношения развивались дальше того, что он приносит мне кофе и показывает, как отправить рецепт на сероквель в аптеку.

Люк возвращается с моей чашкой кофе. Жидкость чёрная, и он принёс мне маленькую чашку со сливками, а также палочку для размешивания в самой чашке. Мне даже не пришлось говорить ему, что я этого хочу. Каким—то образом он понял, что я хочу добавить сливки сама.

— Спасибо, — говорю я.

Уголок его губ приподнимается. — Надеюсь, это поможет.

Я выливаю сливки в кофе. Медленно помешиваю, пока чёрный цвет не становится коричневым. Я делаю большой глоток и вздыхаю. — Мне это было нужно.

— Вы, должно быть, устали, док, — замечает Глория. — Вам пришлось ехать туда и обратно. Сколько это — час?

Я сжимаю пальцами чашку с кофе. — Что—то вроде того.

Люк выгибает бровь. — Вы живёте на Манхэттене?

— Нет. — Глория не даёт мне вставить ни слова. — Она живёт в Вестчестере. В шикарном доме. Совсем одна.

Я мысленно проклинаю тот факт, что Глория знает мой домашний адрес. Но я ценю то, что Люк не знал. Может, он и влюблён в меня без всякой на то причины, но он не сталкер — нужно отдать ему должное.

— Там небезопасно, — продолжает Глория. — Совсем одна, у черта на куличках. У тебя, наверное, даже сигнализации нет.

Это отголосок того, что Пейдж сказала мне, когда принесла корректуру моей книги. Почему все так убеждены, что я не могу о себе позаботиться?

— Я в порядке. Правда.

— Знаешь... — Люк поднимает на меня взгляд от компьютера. Для мужчины у него слишком длинные ресницы. — Система безопасности — неплохая идея. Я только что установил такую для своей матери. Это было несложно, и теперь я чувствую, что она в большей безопасности.

Глория бросает на меня взгляд, словно говорящий: «Видишь? Я же говорила, что тебе нужна сигнализация. А ещё Люк такой замечательный сын для своей матери — разве ты не хочешь с ним встречаться?»

Я слабо улыбаюсь. — Я подумаю об этом.

Я не буду об этом думать. Меня всё устраивает.

Перевод канала: t.me/thesilentbookclub

Глава 17. Триша

Наши дни

Мне удается проспать аж до утра. Если верить моим часам, то я проснулась ровно в девять.

Итана в спальне уже нет, но на его половине кровати лежит листок бумаги. Это записка для меня. Чёрными чернилами в ней написано: «Готовлю завтрак внизу. Не хотел тебя будить».

Он такой заботливый.

Я тянусь за сумочкой, которую оставила на прикроватной тумбочке. Первое, что я делаю, это хватаю свой телефон — по—прежнему нет связи. Интересно, повезло ли Итану больше. Сомневаюсь в этом.

Я несколько раз потягиваюсь в постели, затем заставляю себя встать. Я подхожу к огромному окну рядом с кроватью и смотрю на окрестности. Боже мой, как много снега. Все покрыто толстым белым покрывалом. Каждое дерево, каждый куст — дорога, по которой мы сюда добирались, занесены снегом. Я уверена, что БМВ на данный момент представляет собой просто большую белую глыбу.

Мы не скоро отсюда выберемся. Это уж точно.

Я должна использовать это время с пользой. Я не могу заставить себя принять душ в этой ванной, но чищу зубы пальцем, используя, как я полагаю, зубную пасту трехлетней давности. Так я чувствую себя немного лучше.

После прошлой ночи мои медово—русые волосы превратились в настоящее крысиное гнездо. Я брызгаю на них водой, а затем пытаюсь расчесать их пальцами. На одной из полок в ванной лежит расчёска, в которой всё ещё есть несколько тусклых рыжих волосков. Я не буду трогать эту расчёску. Придётся обойтись пальцами.

Я надеваю джинсы и блузку, в которых была вчера вечером, а также носки, которые уже высохли, но слегка затвердели. Немного неловко надевать старую одежду, когда в гардеробной полно дизайнерских нарядов примерно моего размера, но я не притронусь ни к чему из этого. Это слишком жутко.

Спустившись по лестнице, я слышу, как Итан напевает себе под нос на кухне. Проходя мимо гостиной, я замечаю, что он снова снял портрет. Я до неприличия благодарна ему за то, что он снова снял её, иначе доктор Хейл пялилась бы на меня. Нужно только не забыть вернуть её на место перед уходом.

Когда я захожу на кухню, на Итане снова футболка «Янкиз» и слишком длинные синие джинсы. Теперь, когда я подошла ближе, я могу разобрать, какую песню он поёт. «Я иду по солнечному свету». Он всегда любит петь в душе или во время готовки — у него действительно приятный певческий голос, — но он редко распевается так, как сейчас. Он в очень хорошем настроении.

— Привет, Триша, — он подмигивает мне, помешивая что—то на сковороде. — Хорошо спала?

Я киваю. — Что ты готовишь?

— Нашёл немного яиц.

Как только он произносит эти слова, я чувствую запах яиц. У меня сразу же начинает урчать желудок. Я пытаюсь подавить это чувство, но не могу. Я бегу к кухонной раковине, и меня рвёт остатками бутерброда с болонской колбасой, который я съела вчера вечером, пока Итан в ужасе наблюдает за мной. Кажется, это длится аж несколько минут, а дальше еще долгая минута рвотных позывов.

Думаю, это и есть утренний токсикоз.

— Боже правый. — Он выключает плиту. — Ты в порядке?

— Угу. — Я открываю кран и набираю в ладонь немного воды, чтобы прополоскать рот. Я ненавижу рвоту. Не то чтобы кому—то нравилась рвота, но мне она особенно неприятна. — Я в порядке.

— Ты что—то не то съела?

— Нет. Я просто…

— Просто что?

Итан пристально смотрит на меня, нахмурив лоб. Он действительно беспокоится обо мне. Я могла бы солгать и свалить все на бутерброд с болонской колбасой, но в конце концов мне придется ему рассказать. Может, лучше покончить с этим.

— Мне нужно кое—что сказать тебе, Итан.

Его глаза темнеют. — Ладно...

Скажи ему. Просто скажи ему, слабачка. Что он собирается сделать — впасть в ярость, убить тебя и закопать твоё тело в снегу?

— Я беременна, — выпаливаю я.

Он открывает рот. Вилка, которую он держал, со звоном падает на кухонный стол.

— Ты…

— Мне так жаль. Конечно, это было не намеренно. Так просто случилось, понимаешь? Все дело в том, что… — Я сейчас несу чушь, но ничего не могу с собой поделать. — Я принимала противозачаточные и… Ты знал, что антибиотики снижают эффективность противозачаточных? Я этого не знала. В общем, я только что узнала. Ну, примерно неделю назад. И я знаю, что мы договорились подождать два года, но…