— Доктор? — мой голос дрожал, срываясь на визг. — Он жив? Скажите, он жив?!

Хирург тяжело вздохнул, потер переносицу и посмотрел на меня. Этот взгляд длился секунду, но в нем промелькнула вся моя жизнь.

— Состояние крайне тяжелое, — произнес он медленно, взвешивая каждое слово, как на суде. — Пуля прошла в сантиметре от сердца. Задето легкое, большая кровопотеря. Мы его зашили, кровотечение остановили. Но...

— Что «но»? — я схватила его за халат, готовая трясти, выбивая правду.

— Организм истощен. Ближайшие сутки будут решающими. Если переживет ночь — значит, выкарабкается. Сейчас он в реанимации, на аппаратах. К нему нельзя.

Я выдохнула, чувствуя, как ноги подкашиваются. Жив. Шанс есть. «Если переживет ночь». Условный срок. Отсрочка исполнения приговора.

— Я буду ждать, — твердо сказала, глядя врачу в глаза. — Я никуда не уйду. Я буду сидеть здесь, под дверью, пока он не откроет глаза. И если вы попытаетесь меня выгнать, я засужу эту больницу так, что вам придется продать почки, чтобы расплатиться.

Хирург слабо усмехнулся. Видимо, он привык к истерикам родственников, но моя юридическая угроза прозвучала, наверное, слишком нелепо от женщины, похожей на бомжа.

— Сидите, — махнул он рукой. — Стул вон там возьмите. Только не шумите.

Я сползла обратно на пол. Стул мне не требовался.

Я закрыла глаза и прижалась затылком к стене. Впереди предстояла самая длинная ночь в моей жизни.

Время в больничном коридоре текло не линейно, а вязкими, удушливыми рывками, напоминая загустевшую кровь. Каждая минута растягивалась в час, каждый час — в пожизненное заключение без права на досрочное освобождение.

Я потеряла счет времени. Превратилась в статичный объект интерьера, в грязное пятно на стерильном линолеуме, живой памятник собственной вине. Мои руки, покрытые бурой коркой, лежали на коленях, как чужеродные предметы — улики, которые я забыла спрятать.

В коридоре раздались шаги. Уверенные, цокающие, дорогие.

Я не подняла головы, даже когда перед моим носом остановились начищенные до зеркального блеска мужские туфли. Врачи здесь ходят тихо, на мягких подошвах, словно боятся разбудить смерть. Эти шаги принадлежали миру больших денег и больших проблем.

— Ирина Львовна? — голос я узнала.

Сергей Эдуардович, начальник юридического департамента Аксенова. Человек-функция, акула в костюме от Brioni.

Я подняла на него взгляд. Наверное, я выглядела жутко: растрепанная, с размазанной тушью и грязью на лице, в окровавленной одежде. Но на его лице не дрогнул ни один мускул. Профессионал. Он видел вещи и пострашнее, разгребая завалы за своим боссом.

— Полиция хочет взять показания, — сухо сообщил он, присаживаясь рядом на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. — Следователь в холле. Рвёт и мечет.

— Я убила его... — прошептала, игнорируя информацию о полиции. — Я привела его туда. Это соучастие, Сергей Эдуардович. Статья 33. Пособничество.

— Прекратите истерику, коллега, — его тон стал жестче, отрезвляя, как пощечина. — Вы — потерпевшая. Виктор Андреевич действовал в рамках необходимой обороны, защищая вашу жизнь. Глинский открыл огонь первым, у нас есть записи с видеорегистраторов машин охраны. Юридически позиция безупречна. Мы уже оформили все необходимые ходатайства. Следователю вы скажете только то, что я вам сейчас продиктую. Ни слова больше. Вы в шоковом состоянии, помните смутно. Все остальное — наша работа.

Он сунул мне в руку влажную салфетку.

— И вытрите лицо. Вы адвокат Аксенова, а не подсудимая.

Я механически провела салфеткой по щеке, чувствуя холод влаги на горящей коже. Они защищали меня. Даже сейчас, когда Виктор лежал на столе с развороченной грудью, его система работала безупречно.

Он предусмотрел все: создал купол, под которым я была неуязвима для закона, врагов и всего мира. Кроме собственной совести.

Двери реанимационного блока открылись.

Вышел тот самый хирург. Он выглядел так, словно разгрузил вагон угля: маска висела на одном ухе, шапочка сбилась. Он нашел меня глазами и едва заметно кивнул. Этот кивок был похож на оправдательный приговор.

— Пришел в себя, — голос врача звучал глухо, как из бочки. — Мы перевели его в палату интенсивной терапии. Показатели стабилизировались. Организм крепкий, вытянул. Но он очень слаб.

Я вскочила на ноги. Они затекли и отозвались тысячей иголок, но я не обратила внимания. Рванулась к двери, как к спасательной шлюпке.

— Только на пять минут, — преградил мне путь врач. — Халат накиньте, бахилы, шапочку. Вымойте руки. И без эмоций. Никаких слез, никаких криков. Ему нужен покой. Малейший скачок давления может сорвать швы на сосудах.

Я закивала, как китайский болванчик. Да. Конечно. Тишина. Я буду тише воды, ниже травы. Я просто хочу убедиться, что он дышит.

Палата интенсивной терапии встретила меня писком приборов и запахом озона. Виктор лежал опутанный проводами и трубками, словно киборг на подзарядке. Лицо — серое, заострившееся, чужое. Но когда я подошла ближе, он открыл глаза.

И это был он.

В этих глазах, затуманенных болью и наркозом, все еще горел тот самый темный, властный огонь, которого я так боялась и так тянулась.

Я подошла к кровати, боясь дышать.

— Витя... — выдохнула я, и голос предательски сорвался. — Живой.

Он чуть шевельнул пальцами правой руки, лежащей поверх одеяла. Я осторожно, невесомо коснулась его сухой горячей ладони.

— Громко... Кричала, — прошептал он. Каждое слово давалось ему с трудом, с присвистом вырываясь из пробитого легкого. — Слышал тебя... Даже там.

— Прости меня, — слезы снова хлынули из глаз, игнорируя запрет врача. Я упала на колени перед кроватью, прижимаясь щекой к его руке. — Прости меня, идиотку. Я не знала... Я думала, ты монстр. Я поверила Глинскому. Я хотела тебя уничтожить... А ты...

Я захлебывалась словами, пытаясь исторгнуть из себя всю грязь, все это предательство. Я хотела, чтобы он ударил меня, прогнал, накричал. Но он просто смотрел. Смотрел с какой-то пугающей, вселенской усталостью и... Пониманием?

— Ты — адвокат, — прохрипел он, и уголок его губ дернулся в подобии усмешки. — Ты искала истину. Ошиблась... С подсудностью.

— Зачем? — этот вопрос мучил меня всю ночь, выжигая внутренности кислотой. — Зачем ты приехал? Ты же знал, что это ловушка. Ты знал, что я тебя сдала. Я предала тебя, Виктор! Я работала на человека, который хотел тебя убить. Почему ты не оставил меня там? Это было бы справедливо. Логично!

Он закрыл глаза на секунду, собираясь с силами. Монитор пискнул чуть быстрее, выдавая его напряжение. Потом он снова посмотрел на меня, и этот взгляд пригвоздил меня к полу.

— Справедливость — для судов, Ирина, — тихо произнес он. — А ты... Моя. Я не отдаю свое. Даже если оно... Кусается.

Его слова ударили меня под дых сильнее, чем любой упрек.

«Моя». Не вещь. Не актив. Не трофей.

В его устах это звучало как признание в чем-то большем, чем любовь. Он принял меня со всеми моими ошибками, предательством, непроходимой глупостью. Он закрыл меня собой не потому, что я была «хорошей девочкой», а потому, что я была частью его самого.

— Больше никогда... — начала я, но он слабо сжал мои пальцы, прерывая поток ненужных клятв.

— Тихо. Не обещай. Просто... будь рядом.

Я чувствовала, как внутри меня рушится последняя стена. Та самая, которую строила годами из кирпичей независимости, феминизма и гордости.

Я поняла, что готова променять любую свободу на право держать эту руку. Я готова быть в его клетке, если ключи от нее будут у него. Потому что только в этой клетке меня не убьют.

Идиллию разорвал звук, похожий на визг тормозов.

Дверь палаты распахнулась с таким грохотом, что ударилась о стену. В проеме возникла Антонина. Она была великолепна в своем гневе и абсолютно неуместна в этом царстве боли. Идеальная укладка, халат, сползающий с плеч, и запах тяжелых, приторных духов, который мгновенно забил запах лекарств.