Мы вышли на поляну — небольшую проплешину в лесу, окруженную плотной стеной елей. Посреди поляны стояло одинокое, кривое дерево — старая сосна с ободранной корой, похожая на скелет гигантского зверя. Луч фонаря выхватил из темноты силуэт.

Петр Глинский стоял, прислонившись к стволу, и курил. Огонек сигареты тлел красным глазом во тьме. В идеально чистом пальто и дорогом костюме, он выглядел так, словно вышел на вечерний променад по набережной, а не приехал на казнь в глухой лес.

— Долго возитесь, — бросил он, не повышая голоса, и от этого спокойного тона у меня внутри все смерзлось. Он бросил окурок в грязь и тщательно растер его носком лакированного ботинка. — Аксенов уже на подходе. Я вижу маячок его машины. Десять минут.

— Дорога дрянь, Петр Алексеевич, — оправдывался Колян, подталкивая меня к дереву. — Да и клиентка упиралась.

— Вяжите ее, — равнодушно скомандовал Глинский. — Быстро. Лицом к въезду. Виктор должен увидеть ее сразу, как только фары пробьют тьму. Это собьет его с толку. Секунда замешательства — это все, что нам нужно.

Меня швырнули к сосне. Кора больно впилась в спину сквозь тонкую ткань одежды. Охранники достали пластиковые стяжки и веревки. Один схватил мои руки и грубо завел их за ствол дерева.

— Не дергайся, сука, — прошипел он мне в ухо, затягивая узел так туго, что веревка врезалась в запястья, перекрывая кровоток. — Сейчас мы тебя оформим в лучшем виде.

Второй охранник, Колян, присел передо мной на корточки. Он поставил фонарь на землю так, чтобы свет бил в лицо снизу вверх, ослепляя. Его руки потянулись к моей блузке.

— Шеф, — окликнул он Глинского, не отрывая взгляда от моей груди. — Может, мы ее того… Пока время есть? Разогреем, так сказать, чтобы кричала натуральнее. Аксенов услышит — быстрее побежит.

Его пальцы, грязные, с черной каймой под ногтями, коснулись пуговиц на моей рубашке. Я забилась, пытаясь ударить его ногой, но он легко перехватил мою лодыжку и с силой развел мои ноги.

— Нет! — мой крик эхом разлетелся по лесу, распугивая ночную тишину. — Не трогай меня! Убери руки, тварь!

— Тихо! — рявкнул Колян и с размаху ударил меня по лицу тыльной стороной ладони. Голова мотнулась, во рту стало солоно от крови. — Шеф, ну разреши. Пять минут делов-то. Нервы успокоить.

Глинский подошел ближе. Он посмотрел на меня, потом на охранника. В его взгляде читалась брезгливость, но не ко мне, а к ситуации в целом.

— Отставить, — ледяным тоном произнес он. — Вы здесь не для этого. Мне нужна приманка. Целая. Если она будет биться в истерике или валяться без сознания, Аксенов заподозрит засаду раньше времени. Мне нужно, чтобы она смотрела на него. Чтобы звала.

— Да бросьте, Петр Алексеевич, — заныл охранник, но руку все же убрал. — От одного раза не убудет.

— Я сказал — отставить! — голос Глинского хлестнул как кнут. Он вытащил пистолет — черный, матовый, с глушителем — и направил его в голову охранника. — Или хочешь лечь в яму рядом с ней?

Колян отшатнулся, подняв руки. В его глазах мелькнул страх.

— Понял, Шеф. Не дурак. Просто предложил.

— Займите позиции, — приказал Глинский, убирая оружие в карман пальто. — Один за джипом, второй в кустах справа. Сектор перекрестного огня. Как только он выйдет из машины — валите. Без команды не стрелять. Я хочу видеть его лицо, когда он поймет, что проиграл.

Охранники, ворча, растворились в темноте. Я осталась одна, привязанная к дереву, как жертвенная овца. Глинский отошел в тень, но я чувствовала его присутствие. Он казался пауком, застывшим в центре своей паутины.

Холод пробирал до костей, но я его почти не чувствовала. Тело билось в мелкой, противной дрожи, но мысли были ясными, звенящими от напряжения.

Я не думала о том, что через полчаса меня убьют. Не замечала боли в запястьях или разбитой губы. В моей голове билась только одна мысль, пульсирующая красной тревогой:

Виктор.

Он едет сюда. Прямо сейчас. Мчится по ночной трассе, нарушая правила движения, сжигая резину на поворотах. Виктор едет спасать ту, которая предала, поверила врагу. Ту, которая хотела его уничтожить. Аксенов едет не за адвокатом и не за партнером. Он едет за своей женщиной.

И он едет на смерть.

— Господи, — прошептала сухими, потрескавшимися губами, глядя в темноту. — Не приезжай. Пожалуйста, сломайся по дороге. Пусть кончится бензин. Пусть тебя остановит ДПС. Только не приезжай сюда.

Я закрыла глаза и представила его лицо. Жесткое, волевое, с шрамом на скуле. Его глаза, которые могли быть ледяными, как сталь, но становились теплыми, как расплавленное золото, когда он смотрел на меня.

Я вспомнила его руки — сильные, уверенные, которые удерживали меня возле горящей машины и накрывали одеялом, когда спала. Он был чудовищем для всего мира, но для меня стал единственным защитником.

А я привела его на бойню.

Телефон под подкладкой пиджака казался раскаленным углем. Я чувствовала его вибрацию — фантомную или реальную, я уже не понимала. Мой звонок в полицию…

Успеют ли они? Сорок четвертый километр. Глухой лес. Шанс один на миллион. Если Виктор приедет раньше полиции — он труп.

Глинский не промахнется. Он не станет разговаривать — просто расстреляет его, как в тире.

Слезы снова потекли по щекам, смешиваясь с грязью и кровью. Слезы отчаяния и разрывающего душу страха за него. Я вдруг с кристальной ясностью осознала: мне плевать, что будет со мной. Пусть меня закопают. Пусть убьют. Лишь бы он жил. Лишь бы не входил в этот проклятый сектор обстрела.

Вдали, сквозь шум ветра в верхушках сосен, послышался звук. Низкий, нарастающий гул мощного мотора. Он приближался. Звук, который мог подарить надежду, звучал как похоронный марш.

Глинский вышел из тени. Он посмотрел на часы, потом на въезд на поляну, и его губы растянулись в довольной улыбке.

— Пунктуальный, — тихо произнес он, взводя курок. — Люблю профессионалов. Жаль убивать.

Свет фар резанул по глазам, пробиваясь сквозь стволы деревьев. Яркий, ослепительный, неумолимый. Я закричала, вкладывая в этот крик всю свою боль, пытаясь перекричать судьбу:

— Виктор! Назад! Засада!

Но гул мотора лишь усилился, превращаясь в рев разъяренного зверя, идущего на таран.

Свет фар хлестнул по глазам, выжигая сетчатку, и мир перестал существовать в привычном измерении. Он сжался до одной точки — точки столкновения двух стальных монстров.

Удар был таким, словно небо обрушилось на землю. Чудовищный скрежет сминаемого металла, звон лопающегося стекла и глухой, утробный звук удара тяжелого бампера в бок внедорожника Глинского слились в единую симфонию разрушения.

Земля под ногами дрогнула, как при землетрясении. Меня вдавило спиной о шершавую кору сосны, вышибая воздух из легких, веревки впились в запястья до хруста костей, но я не почувствовала боли.

Он приехал.

Черный джип Виктора, похожий на бронированный танк, снес машину похитителей с дороги, впечатав ее в ближайшие деревья. Кузов повело, дверь багажника, где я лежала всего минуту назад, превратилась в гармошку. Если бы я осталась там…

Но меня привязали к дереву. Я видела, как из джипа, еще до того, как осела пыль, высыпались темные фигуры.

Выстрелы.

Они совсем не походили на киношные хлопки.

Они напоминали раскаты грома. Сухой треск, разрывающий барабанные перепонки, от которого хотелось вжаться в землю и исчезнуть.

Первая пуля ударила в ствол сосны в полуметре от моей головы. Щепа брызнула в лицо, оцарапав щеку. Я зажмурилась, инстинктивно втягивая голову в плечи.

— Ложись! — заорал кто-то совсем рядом.

Глинский?

Нет, Петр не ложился. Он метался, как крыса в горящей бочке. Я приоткрыла глаза и увидела хаос.

Охрана Аксенова работала слаженно. Они подавляли огнем, отсекая людей Глинского от леса. Двое «могильщиков» — Колян и тот, с рыбьими глазами, — отстреливались из-за искореженного капота, но их сектор обстрела сужался с каждой секундой.