Вперед. Только вперед, не оглядываясь.

Я скользнула вдоль живой изгороди, стараясь слиться с сумерками, которые медленно опускались на сад. Гравий под ногами казался оглушительно громким, но крики Антонины и властный бас Виктора надежно перекрывали этот хруст. Ворота открылись достаточно широко, чтобы пропустить машину, и я видела за ними серую ленту трассы, которая в этот момент казалась мне дорогой в рай. Еще несколько метров, еще одно усилие, и я окажусь за пределами этого золотого ада.

Мои легкие горели, словно я вдыхала не холодный ночной воздух, а мелко раздробленное стекло. Я рванулась в зазор между тяжелым стальным крылом ворот и каменным столбом, кожей ощущая ледяное дыхание свободы, которая еще мгновение назад казалась недосягаемой мечтой.

Позади, в глубине сада, визгливый голос Антонины сорвался на ультразвук, вплетаясь в низкие, рокочущие команды Виктора. Я не оборачивалась — оглянуться означало превратиться в соляной столб, стать частью этого мертвого пейзажа навсегда. Пятки в тонких домашних тапочках болезненно впивались в острые камни, но я не замечала боли, ведомая лишь первобытным инстинктом самосохранения.

Бежать. Только бежать.

Асфальт трассы встретил меня равнодушным холодом и запахом мокрой пыли. Я выскочила на обочину, чувствуя, как подол синего шелкового платья хлещет по ногам, запутываясь и мешая двигаться. Вокруг расстилалась густая, вязкая темнота холодного осеннего леса, разрезаемая лишь редкими всполохами далеких огней.

Я была одна: без телефона, без единой монеты в кармане, лишенная имени и карьеры, которую Виктор стер одним росчерком подделанной подписи. Но здесь, под этим равнодушным небом, я наконец-то принадлежала самой себе.

— Ира, не смей останавливаться, — прохрипела сама себе, чувствуя, как слезы застилают глаза.

Трасса казалась бесконечной черной лентой, уходящей в никуда. Холод быстро пробирался под тонкую ткань, заставляя тело содрогаться в крупной дрожи, которую невозможно было унять.

Мысли метались, как испуганные птицы в клетке: куда идти? Кому звонить? Аркадий Григорьевич предал меня, фирма отвернулась, дома больше не было, только груда обгоревших воспоминаний и затопленные комнаты.

Ветер доносил обрывки звуков из поместья, и мне казалось, что я слышу лай собак.

Сердце бухало в ребра, как тяжелый молот, выбивая из меня остатки сил. Я шла вдоль обочины, прижимая локти к бокам, пытаясь сохранить хоть крупицу тепла, но октябрьская ночь была безжалостна. В голове пульсировала фраза Виктора: «Теперь я — твой единственный выбор».

Горький ком подкатил к горлу, смешиваясь с яростью и отчаянием. Он думал, что сломал меня, лишив работы, но он не понимал, что я скорее сдохну на этой обочине от переохлаждения, чем вернусь в его стерильный склеп. Моя независимость стоила дорого, и сейчас я платила по счетам.

Сзади послышался нарастающий гул мощного двигателя.

Свет фар, внезапный и ослепительно белый, ударил мне в спину, вытягивая мою длинную, ломаную тень далеко вперед по асфальту. Я замерла, и на мгновение мне показалось, что это конец: сейчас из черного джипа выйдет охранник или сам Виктор, и меня снова запрут в золотой клетке. Страх парализовал мышцы, заставляя меня стоять неподвижно, пока машина медленно притормаживала рядом, шурша шинами по гравию. Я зажмурилась, ожидая грубого окрика или захвата, но вместо этого услышала лишь мягкий, едва уловимый шелест опускающегося стекла.

На дороге остановился не внедорожник Аксенова. Это был серебристый седан, обтекаемый и хищный.

— Девушка, вам плохо? — раздался спокойный, бархатистый голос, в котором не чувствовалось ни угрозы, ни властности Виктора.

Я открыла глаза и увидела мужчину, который склонился к открытому окну. На вид около сорока пяти, лицо с правильными, даже мягкими чертами. Он смотрел на меня с искренним беспокойством, и в его взгляде я не нашла того липкого вожделения, к которому привыкла за последние дни. Он был одет в дорогое кашемировое пальто, а на его лице играла едва заметная, вежливая улыбка, которая заставила мои натянутые нервы на мгновение расслабиться.

— Я... Мне нужно в город, — пискнула, борясь с чечеткой собственных зубов.

— Вы же совсем замерзли, — он сокрушенно покачал головой, и в его жесте сквозило столько простого человеческого сочувствия, что я едва не разрыдалась прямо там. — Садитесь скорее в машину, я включу обогрев. Я не маньяк, обещаю. Меня зовут Петр. Петр Глинский.

Я колебалась. Разум кричал, что садиться в машину к незнакомцу на ночной трассе — верх безрассудства. Но холод уже добирался до костей, а перспектива быть пойманной людьми Аксенова пугала куда сильнее любого незнакомца. Я посмотрела назад, в сторону поместья, где всё еще мигали огни охраны, и приняла решение. Я шагнула к машине, чувствуя, как немеют пальцы ног, и нырнула в обволакивающее тепло салона, которое пахло дорогой кожей и тонким мужским парфюмом.

Дверь закрылась, отсекая звуки внешнего мира.

В салоне было тихо и невероятно уютно. Петр тут же прибавил мощность обогревателя, и я почувствовала, как тепло начинает медленно, болезненно возвращать жизнь в мои окоченевшие конечности. Я вжалась в мягкое кресло, обхватив себя руками, всё еще не веря, что вырвалась.

Мой спаситель не спешил трогаться с места, он просто сидел рядом, давая мне время прийти в себя, и это молчание было самым деликатным, что я встречала за последнее время. Петр не задавал лишних вопросов, не пытался дотронуться, он просто сидел рядом.

— Спасибо вам, — прошептала я, глядя в окно на удаляющийся забор особняка.

— Не за что. В такую погоду оставлять женщину на дороге — преступление, — он плавно нажал на педаль газа, и машина бесшумно скользнула вперед. — Вы выглядите так, будто сбежали с собственного бала. Только вот бал, кажется, не задался.

— Можно и так сказать, — я горько усмехнулась, чувствуя, как по щеке ползет одинокая слеза. — Скорее, это был не бал, а казнь. С оркестром и дорогим вином.

Петр бросил на меня быстрый, изучающий взгляд, но тут же вернулся к дороге. Он вел машину уверенно и спокойно, совсем не так, как лихачил Виктор, вечно демонстрируя власть над скоростью и пространством. В Глинском чувствовалась другая сила — скрытая, тихая, возможно, даже более опасная, но сейчас она была направлена на то, чтобы уберечь меня. Я начала понемногу расслабляться, чувствуя, как ледяной панцирь страха внутри меня дает трещины под воздействием его спокойного голоса.

— Куда вас отвезти? — спросил он, когда мы выехали на освещенный участок трассы.

— Я... я не знаю. У меня нет денег, нет ключей. Все осталось там, — я неопределенно махнула рукой в сторону тьмы за окном. — Наверное, в какое-нибудь круглосуточное кафе, где есть телефон. Мне нужно связаться с кем-то... Хотя, честно говоря, я даже не знаю, с кем.

Петр понимающе кивнул, и на его лице отразилась какая-то странная решимость. Он на мгновение отпустил руль одной рукой и слегка коснулся моего плеча — жест настолько мимолетный и уважительный, что я не отпрянула. Его ладонь казалась теплой, и через ткань платья я почувствовала это тепло как обещание того, что все еще может быть по-другому. Он смотрел на дорогу, но я видела, что его мысли заняты чем-то важным.

— Послушайте, Ирина... Я могу называть вас по имени? Я видел ваше фото в деловых новостях, кажется, — он мягко улыбнулся. — Я знаю, кто вы. Вы — тот самый адвокат, который не боится идти против системы. И я догадываюсь, из какого дома вы сбежали.

Мое сердце пропустило удар. Я посмотрела на него в упор, пытаясь разглядеть в его чертах скрытый мотив или угрозу. Откуда он мог знать? Неужели он тоже из тех, кто связан с Аксеновым? Я снова почувствовала, как липкий страх начинает подниматься из глубины души, заставляя меня искать ручку двери, чтобы выпрыгнуть на полном ходу. Если он привезет меня обратно, я этого не переживу.

— Не бойтесь, — Петр словно прочитал мои мысли. — Я не друг Виктора Аксенова. Скорее наоборот. Мы с ним старые знакомые, чьи пути разошлись слишком радикально. И я знаю, как он обращается с теми, кто ему перечит. Вам повезло, что вы выбрались сегодня.