Тишина за столом звенела от напряжения.

Он налил вино в мой бокал. Темно-бордовая жидкость плеснулась о стенки, похожая на венозную кровь. Я не притронулась к ножке.

— Зря сопротивляешься, — вдруг сказал он, откладывая приборы и вытирая губы салфеткой. Его тон изменился, стал почти интимным, вкрадчивым. — Ты умная женщина. Ты же понимаешь, что партия уже сыграна. Ты проиграла в тот момент, когда решила показать зубы в моем кабинете. Я люблю строптивых. Ломать их интереснее.

— Ломать? — я задохнулась от возмущения, чувствуя, как щеки вспыхивают пунцовым огнем. — Вы слышите себя? Вы говорите как маньяк! Вы считаете, что сила и деньги дают вам право распоряжаться людьми? Вы ошибаетесь, Виктор Андреевич. Глубоко ошибаетесь.

Я подалась вперед, опираясь ладонями о край стола, вкладывая в каждое слово все свое презрение и накопившуюся ненависть.

— Вы можете затащить меня в постель, — процедила дрожащим голосом, но не отвела взгляда. — Вы можете взять меня силой, изнасиловать, назвав это «принудительным свиданием». Но вы получите только мясо. Куклу. Пустую оболочку. Внутри я буду вас ненавидеть. Каждую секунду, каждый миг я буду желать вам сдохнуть. Вы никогда не получите ни капли уважения, ни грамма тепла. Вы будете трахать пустоту, Аксенов. Поздравляю, вы пали ниже плинтуса. Вы — жалкий старик, который может получить женщину только силой.

Слова вылетели, и я замерла, ожидая реакции. Я ударила по самому больному — по мужскому эго, по возрасту. Но он не ударил. Он рассмеялся. Глухим, рокочущим смехом. Он откинулся на спинку стула, покручивая в пальцах бокал с вином. Аксенов посмотрел на меня с нескрываемым восхищением и снисходительной жалостью.

— Жалкий старик... — повторил он, смакуя эти слова. — Сильно. Дерзко. Глупо. Ты ничего не понимаешь, девочка. Ненависть — это тоже страсть. От ненависти до одержимости — один шаг. Ты думаешь, мне нужна твоя душа? Твои романтические бредни? Сейчас мне нужно лишь тело. Поверь моему опыту: ты сама придешь. Сама попросишь. И очень скоро.

— Никогда! — выплюнула я.

— Никогда не говори «никогда», — он резко встал, бросив на стол пачку купюр, даже не глядя на счет. — Мы уходим. Поехали.

— Куда? В вашу пещеру? — я вскочила следом, чувствуя, как паника накрывает ледяной волной.

— Узнаешь.

Обратный путь прошел в гробовом молчании. Я сидела, вжавшись в угол кожаного дивана, и молилась, чтобы этот кошмар закончился. Я перебирала в голове варианты побега, статьи уголовного кодекса, имена знакомых прокуроров, но все это казалось пылью перед лицом его монументальной уверенности.

Джип летел по ночному городу, разрывая поток машин. Я не смотрела в окно, боясь увидеть поворот к какому-нибудь загородному поселку, откуда невозможно выбраться. Но когда машина начала замедляться, я с удивлением узнала знакомые очертания зданий.

Мы вернулись.

Бизнес-центр. Та же парковка. Тот же сырой бетонный бокс, где все началось.

Зачем? Он отпускает меня? Надежда вспыхнула внутри крошечным, робким огоньком. Может быть, мои слова задели его? Может быть, в нем проснулась совесть? Или он просто наигрался и решил выбросить сломанную игрушку?

Джип остановился ровно на том же месте, заблокировав выезд, как и час назад. Охрана вышла первой, сканируя периметр. Виктор открыл дверь с моей стороны. Я вышла на ватных ногах, вдыхая запах бензина и пыли как аромат свободы. Моя «Тойота» стояла там же, сиротливо мигая красным огоньком сигнализации.

— Идите, Ирина Львовна, — отпустил меня Аксенов, стоя у капота своего монстра.

Он не сделал попытки приблизиться, но и не ушел. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня. В полумраке парковки его лицо казалось маской, вырезанной из камня.

Я сделала шаг к своей машине, судорожно сжимая ключи в потной ладони. Еще шаг. Еще. Я ждала подвоха. Ждала, что сейчас он снова схватит меня, засмеется и скажет, что это была шутка. Но он молчал.

— Почему? — я обернулась, не дойдя до спасительной двери пары метров. Вопрос вырвался сам собой. Мне нужно было понять правила этой игры.

— Потому что я хочу, чтобы ты поняла разницу, — его голос эхом отразился от бетонных стен. — Я мог бы забрать тебя сейчас. Легко. Но я хочу, чтобы ты запомнила этот вечер. И поняла, кто на самом деле контролирует твою жизнь. Садись в машину. Уезжай.

Я кивнула, чувствуя, как дрожь отпускает тело, сменяясь опустошением. Я почти дошла. Нажала кнопку на брелоке. Писк снятия с охраны прозвучал как музыка. Я потянулась к ручке двери.

— Стой! — рявкнул Виктор.

Я замерла, дернувшись от неожиданности. Он в два прыжка преодолел расстояние между нами, грубо схватил меня за плечо и развернул к себе. Его лицо исказилось от ярости или... Тревоги?

— Что вы... — начала я, пытаясь вырваться.

— Ты ничего не забыла? — он говорил странно, быстро, его глаза бегали по моей машине, по салону, просвечивая его сквозь стекло. Он тянул время. Он держал меня так крепко, что, казалось, останутся синяки. — Телефон? Сумку?

— Пустите меня! У меня все с собой! Вы ненормальный!

И тут мир взорвался.

Раздался чудовищный, разрывающий барабанные перепонки хлопок, от которого воздух мгновенно сделался твердым, как кулак. Меня сбило с ног не взрывом, а весом человеческого тела. Виктор с силой швырнул меня на грязный бетон, накрывая собой. Его тяжесть придавила меня к земле, вышибая дух.

Жар. Невыносимый, адский жар опалил лицо, даже сквозь защиту его тела. Сверху посыпались осколки стекла, куски металла, какая-то горящая дрянь. Грохот перешел в пронзительный звон в ушах, тонкий и болезненный, словно кто-то вкручивал сверло прямо в мозг. Я лежала, распластанная на асфальте, чувствуя, как грудная клетка Виктора тяжело вздымается на моей спине. Он не двигался. Только его рука прикрывала мою макушку.

Я повернула голову, боясь открыть глаза. Сквозь звон пробивался треск огня и вой сработавших сигнализаций других машин. В трех метрах от нас, там, где секунду назад стояла моя «Тойота», бушевал огненный ад. Искореженный остов машины пылал, выбрасывая языки черного, жирного дыма под потолок парковки. Если бы я села внутрь... Если бы я успела открыть дверь...

Меня затрясло. Крупная, неконтролируемая дрожь била тело о бетон. Я поняла, что кричу, но не слышала своего голоса. Я смотрела на огонь, который пожирал мою машину, мои вещи, мою жизнь, и понимала одну страшную, невозможную вещь.

Меня только что пытались убить.

А человек, которого я ненавидела больше всего на свете, человек, которого я назвала животным, сейчас лежал сверху, закрывая меня своей спиной от осколков и огня.

Вес Аксенова давил, как могильная плита. Я не могла дышать или даже пошевелиться, распластанная на холодном бетоне парковки. Всего в нескольких метрах от нас ревел и бесновался огненный ад. Жар опалял кожу даже сквозь ткань его пиджака и моего испорченного костюма. Воздух превратился в удушливую смесь гари, жженного пластика и бензина.

Я чувствовала, как грудная клетка Виктора тяжело вздымается и опускается на моей груди, словно кузнечный мех. Он был жив. И я, кажется, тоже. Но звон в ушах стоял такой, будто мне в голову вбили раскаленный гвоздь.

— Жива? — его голос прорвался, как сквозь толщу воды, грубый, хриплый, требующий ответа.

Я попыталась кивнуть, но шея не слушалась. Вместо этого из горла вырвался скулящий звук, за который мне тут же стало стыдно.

Виктор резко перекатился в сторону, освобождая меня из плена. Его руки — жесткие, уверенные клешни — тут же ощупали мои плечи, руки, ноги. Он проверял целостность костей с такой же деловитостью, с какой проверял условия контракта. Никакой нежности. Только сухая инвентаризация ущерба.

— Вставай. Быстро.

Он рывком вздернул меня на ноги. Колени подогнулись, превратившись в желе. Я бы рухнула обратно на бетон, если бы он не прижал меня к себе.

Я уткнулась носом в его грудь и замерла. Под тонкой тканью рубашки и распахнутым пиджаком я почувствовала что-то твердое. Не мышцы. Что-то неестественно жесткое, ребристое, непробиваемое.