Время застыло. Я слышала, как ветер шумит в вершинах сосен, как остывает двигатель разбитого джипа. Я видела борьбу на лице Глинского. Страх боролся с гордыней. Прагматизм убийцы — с жаждой признания.

— Отпустить? — переспросил он, и в его глазах блеснул безумный огонек. — А зачем мне ее отпускать? Пусть посмотрит. Пусть увидит, как издыхает ее герой.

Глинский убрал руку с моего горла. Я судорожно вздохнула, хватая ртом холодный воздух. Он все еще держал меня за локоть, но пистолет теперь смотрел точно в грудь Виктору.

— Твои люди ушли? Точно?

— Проверь, — Виктор стоял неподвижно, как скала. Мишень в свете фар.

Петр толкнул меня в сторону. Грубо, сильно. Я упала на колени в грязь, разодрав ладони о камни.

— Вставай к дереву! — рявкнул на меня Глинский, не сводя глаз с Аксенова. — И не дергайся, или я прострелю ему колени перед тем, как кончить. Будешь смотреть, как он ползает.

Я поползла назад, к спасительной тени сосны, не в силах оторвать взгляда от этой сцены. Двое мужчин посреди леса. Один вооружен и полон ненависти. Другой безоружен и полон ледяного спокойствия.

Виктор даже не посмотрел на меня, когда я отползла. Его внимание сфокусировалось на Глинском. Он гипнотизировал его, удерживал зрительный контакт, не давая нажать на спуск сразу. Он тянул время.

Зачем? Чего он ждал? Ведь его люди ушли. Он сам приказал им уйти.

— Ну что, Витя? — Глинский взвел курок. Щелчок прозвучал в тишине как удар хлыста. с Давай поговорим. О прошлом. О том, как ты сломал мне жизнь. Помнишь девяносто восьмой? Помнишь Лизу?

Лиза. Имя прозвучало чужеродно в этом лесу. Призрак из прошлого, о котором я ничего не знала. Но я видела, как дрогнули желваки на скулах Виктора. Попал. Глинский знал, куда бить.

Я сидела в грязи, прижимая руки к груди. Под пальцами, сквозь испачканную ткань жакета, я чувствовала твердый прямоугольник телефона. Он все еще жил там. Мой маленький секрет. Моя единственная карта, которую я так и не разыграла.

Но что я могла сделать? Позвонить в полицию? Они уже едут, но они не успеют. Бросить телефон в Глинского? Смешно.

Я оказалась вынужденным зрителем на казни. И от этого бессилия мне хотелось выть.

Ветер качнул ветви сосен, и тени на лице Глинского пришли в движение, превращая его в искаженную маску дьявола.

Я слышала каждое слово, произнесенное в этой проклятой тишине, и каждое из них падало в мое сознание, как камень в стоячую воду, поднимая со дна ил старых, гниющих обид.

— Лиза? — голос Виктора был ровным, но в нем прорезался металлический скрежет, от которого у меня внутри все сжалось. — Ты до сих пор живешь девяносто восьмым? Серьезно, Петр? Столько лет прошло, а ты все еще комплексуешь?

— Не смей произносить ее имя своим поганым ртом! — взвизгнул Глинский. Пистолет в его руке плясал, дуло чертило в воздухе восьмерки, то указывая на грудь Виктора, то смещаясь в мою сторону. — Она была моей! Моей невестой! Пока ты, грязный ублюдок, не влез в наши отношения. Ты всегда брал то, что плохо лежит. Или то, что блестит. Ты запудрил ей мозги, купил ее своими деньгами, напускным авторитетом!

Я вжалась спиной в шершавую кору, стараясь стать невидимой. Мой юридический мозг, работающий на аварийных оборотах, автоматически квалифицировал услышанное.

Мотив. Личная неприязнь. Ревность, культивируемая десятилетиями. Это делало Глинского не просто расчетливым убийцей, а фанатиком. А с фанатиками нельзя договориться. С ними не работают сделки со следствием.

— Она не вещь, Петр, — устало произнес Аксенов, делая микроскопический шаг вперед. Он словно не замечал направленного на него оружия. — Она выбрала меня. Сама. Потому что ты был истеричкой и психопатом уже тогда. Она боялась тебя. А я просто дал ей возможность уйти.

— Ты подставил меня! — перебил его Глинский, брызгая слюной. — Ты сдал меня ментам! Я три года гнил на зоне из-за твоих показаний! Ты, мой партнер, мой друг... ты просто слил меня, чтобы забрать бизнес и бабу!

— Ты сел, потому что воровал из общака и спалился на обналичке, — холодно отрезал Виктор. — Я просто не стал тебя покрывать. Не стал лжесвидетельствовать ради крысы. Это был твой выбор. Твоя глупость. И твоя тюрьма.

— Заткнись! — заорал Петр. Эхо его крика метнулось по лесу, отражаясь от стволов.

Глинский тяжело дышал, его грудь ходила ходуном под дорогим кашемировым пальто. Он выглядел жалким в своей ярости, но от этого — вдвойне опасным. Крыса, загнанная в угол, кусает больнее всего.

Он перевел взгляд на меня. В его глазах больше не было того наигранного джентльменства, с которым он подсаживал меня в машину на трассе. Там царила только черная, липкая ненависть.

— Я долго ждал, Витя, — прошипел он, и улыбка, скривившая его губы, была похожа на оскал черепа. — Я следил. Я ждал, когда ты ошибешься. Когда позволишь себе слабость. Твой сынок, Сережа... Тьфу, размазня. Об него даже руки марать противно. Дерьмо, а не мужик. Да и не принято у нас детей трогать. Кодекс, мать его... Но вот она...

Он шагнул ко мне. Дуло пистолета уставилось мне прямо в переносицу. Я замерла. Время остановилось.

Я видела темный зрачок смерти, который смотрел на меня в упор. Чувствовала запах оружейного масла. Сердце пропустило удар, потом еще один, и замерло где-то в горле.

— Она тебе нравится, да? — ласково спросил Глинский, не сводя с меня глаз. — Я вижу, как ты на нее смотришь. Ты готов сдохнуть ради нее. Значит, она того стоит. Значит, если я заберу ее у тебя... Это будет больнее, чем пуля.

— Не делай этого, Петр, — голос Виктора изменился. В нем исчезла сталь, появилась глухая, вибрирующая угроза. — Если хоть волос упадет с ее головы, я достану тебя из-под земли. Я вырежу весь твой род до седьмого колена.

— А ты не успеешь, — рассмеялся Глинский. — Ты будешь смотреть. Ты будешь видеть, как гаснет свет в ее глазах. Как тогда, в девяносто восьмом, я смотрел, как Лиза садится в твою машину. Око за око, Аксенов. Око за око.

Его палец побелел на спусковом крючке. Я увидела это движение — крошечное сокращение мышцы, отделяющее бытие от небытия. Мозг не успел послать команду телу. Я не могла ни закричать, ни закрыть глаза. Я просто стояла, парализованная ужасом, глядя в лицо своей смерти.

Выстрел разорвал реальность.

Но боли не было.

В то долю секунды, когда палец Глинского нажал на спуск, тень метнулась с периферии моего зрения.

Виктор. Он не побежал к Петру. Он не попытался выбить оружие. Он сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации — он прыгнул. Прыгнул поперек траектории полета пули, закрывая меня собой.

Глухой, влажный звук удара свинца о живую плоть прозвучал страшнее самого выстрела. Виктора дернуло в воздухе, словно невидимая кувалда ударила его в грудь. Тело по инерции врезалось в меня, сбивая с ног, накрывая тяжелым, теплым коконом. Мы рухнули в грязь, сплетаясь в единый клубок.

— А-а-а! — мой крик, дикий, животный, наконец вырвался наружу, раздирая гортань.

И тут ад разверзся.

Лес вокруг нас взорвался огнем. Охрана Виктора, которая, как оказалось, никуда не ушла, а просто растворилась в тенях, ожидая малейшей ошибки Глинского, открыла шквальный огонь. Воздух наполнился свистом пуль, треском ломаемых веток и криками.

Я лежала под Виктором, чувствуя, как его тяжесть придавливает меня к стылой земле.

Он не двигался. Я чувствовала его тепло и запах — дорогой парфюм, смешанный теперь с резким, металлическим запахом свежей крови. Горячая жидкость толчками выплескивалась из него, пропитывая мою блузку, обжигая кожу.

— Витя! — взвыла я, пытаясь выбраться из-под него, но он был слишком тяжелым. — Витя, нет! Не смей!

Где-то рядом, сквозь грохот пальбы, я услышала булькающий хрип.

Глинский. Я повернула голову, не в силах оторвать щеку от мокрой земли.

Петр лежал в двух шагах от нас. Его тело билось в конвульсиях. Дорогое пальто превратилось в решето. Из горла хлестала черная пена. Он смотрел в небо остекленевшими глазами, в которых застыло удивление. Он умер, так и не поняв, что в этой партии он был обречен с самого начала.