Заседание превратилось в пытку.

— Истец предоставил убедительные доказательства того, что непринятие этих мер может затруднить или сделать невозможным исполнение судебного акта, — чеканила я, стараясь не смотреть в его сторону. — Счета компании «ВА-Групп» используются для транзитных операций, имеющих признаки легализации средств, полученных преступным путем. Мы просим наложить арест на денежные средства в пределах цены иска.

Ковалев вскочил, брызжа слюной и возмущением, называя наши доводы голословными, абсурдными, построенными на домыслах. Он работал на публику, работал на судью. Но Виктор молчал. Он лишь слегка откинулся на спинку стула, и в уголке его рта залегла тень усмешки. Страшной, понимающей усмешки.

Он словно говорил мне без слов: «Ты думаешь, это игра? Думаешь, что ты управляешь ситуацией, девочка?».

Молчание Аксенова давило сильнее, чем любые крики. Оно проникало в поры, отравляя мою уверенность. Я вдруг почувствовала себя маленькой, голой и беззащитной перед этим монстром, несмотря на всю мощь юридической машины Глинского за моей спиной.

Суд удалился в совещательную комнату.

Тишина в зале стала оглушительной. Мой коллега что-то шептал мне, поздравляя с блестящим выступлением, но я не могла разобрать слов. Кровь шумела в ушах.

Я рискнула поднять глаза. Виктор все так же неотрывно смотрел на меня. Единственное, что себе позволил, — медленно, демонстративно поднять руку и перевести взгляд сначала на часы, а затем снова перевел на меня. Жест хозяина, который отмерил время прогулки своей собачонки.

Меня замутило. Я схватила сумочку, чувствуя острую необходимость глотнуть воздуха, иначе меня просто вырвет прямо на стол с гербом.

— Я выйду, — хрипло бросила коллеге. — Мне нужно попить воды.

Я вылетела в коридор, едва не сбив с ног пристава. Прохладный воздух холла немного остудил пылающие щеки, однако руки предательски дрожали. Я прислонилась лбом к холодному стеклу окна, глядя на серую улицу. Там, внизу, текла жизнь, в которой не было этих чудовищных игр и страха, не было Виктора. Почему я не могу быть там? Просто раствориться в толпе, исчезнуть.

Но я знала ответ. Я сама выбрала войну. Я сама нажала на спусковой крючок.

— Ты чересчур бледная, Ирина, — его голос прозвучал совсем рядом, низкий, бархатный, с нотками рокочущей угрозы. — Тебе не идет этот цвет. И этот костюм. Слишком жесткий. Ты прячешься в нем, как улитка в раковине.

Я резко развернулась, вжимаясь спиной в подоконник. Виктор стоял в двух шагах от меня.

Как он вышел так тихо? Где охрана?

Я огляделась в панике, но коридор неожиданно опустел. Охрана Глинского осталась у дверей зала, вероятно, решив, что внутри суда мне ничего не угрожало. Какая фатальная, идиотская ошибка.

Аксенов нависал надо мной, огромный, подавляющий, заполняющий собой все пространство. От него пахло дорогим табаком, сандалом и опасностью. Этот запах мгновенно перенес меня в особняк, в ту ночь, когда он сжег мою одежду.

— Не подходите, — прошипела я, выставляя перед собой руку в защитном жесте. — Я позову приставов. Я закричу.

— Кричи, — спокойно разрешил он, делая еще шаг. Теперь нас разделяло полметра. Я различила каждую морщинку у его глаз, в глаза бросился шрам над бровью. — Пусть все увидят, как истеричка-адвокат боится собственной тени. Ты ведь боишься, Ира?

— Вы — преступник, — голос предательски дрогнул. — Суд заморозит ваши счета. Ваша империя рухнет. Я уничтожу вас. Сотру в порошок за то, что вы сделали со мной. За клетку. За унижение.

— Ты уничтожаешь не меня, — он покачал головой, и в его голосе проскользнуло что-то похожее на сожаление. Или брезгливость? — Ты уничтожаешь себя. Ты влезла в игру, правил которой не знаешь. Ты думаешь, Глинский — рыцарь в сияющих доспехах? Ты для него — наживка. Кусок мяса, который он бросил мне под ноги, чтобы посмотреть, как я буду рвать глотку.

— Не смейте так говорить о нем! — выкрикнула, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — Петр спас меня! Он дал мне работу, дом, защиту! А вы? Вы сожгли мою машину! Вы заставили меня жить в страхе! Вы... Вы чудовище!

Виктор усмехнулся, но глаза его остались ледяными.

— Спас? — переспросил тихо. — Он подобрал тебя, потому что знал, где искать. Ты хоть на секунду включала свой хваленый аналитический мозг, Яровая? Откуда он взялся на той дороге? Вечером?

Его слова ударили в цель, царапнув по той самой мысли, которую я старательно душила в себе последние дни. Совпадение. Чертово счастливое совпадение. Я не хотела слушать. Я не могла позволить ему посеять зерно сомнения. Если поверю ему, то снова окажусь в ловушке, еще более страшной. Нет. Он врет. Манипулирует. Это его метод.

— Убирайтесь к черту, — прошептала, чувствуя, как к горлу подступает ком слез. — Я не верю ни единому вашему слову. Я вас ненавижу.

— Ненависть — хорошее чувство, — кивнул он, неожиданно сокращая дистанцию до минимума. Он навис надо мной, я чувствовала жар его тела. — Оно греет. Держит в тонусе. Но слепая ненависть убивает. Ты слепа, Ирина. Не видишь, кто настоящий враг. И когда ты поймешь... Будет поздно.

Он вдруг протянул руку. Я дернулась, ожидая удара или захвата, вжалась в стекло так, что затылку стало больно. Но он не коснулся меня. Всего лишь раскрыл ладонь. На широкой, мозолистой ладони лежал золотой гладкий прямоугольник. Тот самый айфон, который он подарил. Я с таким презрением оставила его на тумбочке.

— Возьми, — приказал он. Не попросил. Приказал.

— Мне не нужны ваши подарки, — выплюнула я. — У меня есть телефон.

— У тебя есть жучок, который Глинский прослушивает двадцать четыре часа в сутки, — жестко оборвал он меня. — Этот телефон чист. В нем только один номер. Мой. Когда твой «спаситель» покажет свое истинное лицо — а он покажет, поверь мне, — тебе понадобится связь. Настоящая связь.

— Я не возьму...

— Бери! — рявкнул так властно, что мои пальцы сами собой разжались.

Он вложил телефон мне в руку, и его пальцы, горячие и сухие, на секунду сжали мою ладонь. Этот контакт прошил меня насквозь, вызвав волну предательской дрожи внизу живота. Я ненавидела себя за эту реакцию. Ненавидела его за то, что он знал о ней.

— Спрячь, — Виктор отступил на шаг, освобождая мое личное пространство, но воздух все еще оставался наэлектризованным. — Глинский не должен его видеть. Если найдет — ты труп. Он не любит, когда его куклы имеют секреты.

В коридоре послышались шаги. Громкие, уверенные. Из-за угла вывернула группа людей, которую возглавлял начальник службы безопасности Глинского. Тот самый «второй номер», приставленный ко мне. Он увидел нас, и его лицо мгновенно сделалось каменным. Он ускорил шаг, рука дернулась к внутреннему карману пиджака.

— Все в порядке, Ирина Львовна? — крикнул он, буравя Виктора тяжелым взглядом.

Я замерла. Телефон жег ладонь, как раскаленный уголь. Если я сейчас отдам его охраннику... Если скажу, что Виктор мне угрожал... Это будет правильно, логично.

Но слова Виктора о жучке и странном появлении Петра на дороге змеей вползли в мозг: А что, если?..

Только на один процент, что, если он прав?

Инстинкт самосохранения, тот самый древний, животный инстинкт, который вытаскивал меня из всех передряг, вдруг заорал: «Спрячь!».

Я сунула руку в глубокий карман жакета, чувствуя холодный корпус айфона.

— Все в порядке, — ответила чужим голосом. — Мы просто обсуждали процессуальные моменты. Господин Аксенов уже уходит.

Виктор усмехнулся. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Он медленно окинул взглядом набежавшую охрану, словно волк, оценивающий стаю дворняг, и снова посмотрел на меня.

— До встречи, Ирина, — произнес он мягко. — Суд удовлетворит твое ходатайство. Наслаждайся победой. Пока можешь.

Аксенов развернулся и пошел прочь по коридору — прямой, несломленный, пугающий. Я смотрела ему в спину, и меня трясло. В кармане лежал телефон — бомба замедленного действия.