Мне некуда идти. Моя жизнь сгорела в том автомобиле, и теперь я была лишь тенью в его сияющем, холодном мире.

Я рванулась обратно в ту комнату, где провела остаток ночи, надеясь найти свой чемодан. Дрожащими руками я дергала за ручки пустых шкафов и заглядывала под кровать.

Ничего.

Моя сумка с документами, промокший насквозь телефон, старые джинсы, в которых я надеялась чувствовать себя хоть немного собой — все исчезло. В комнате пахло стерильной чистотой и свежим постельным бельем, но этот запах вызывал лишь тошноту и панический страх.

— Где мои вещи? — выкрикнула, выбегая обратно в коридор.

Виктор даже не обернулся. Он продолжал изучать бумаги, стоя у окна, словно я была назойливой мухой, нарушающей утренний покой. Моя ярость вспыхнула с новой силой, обжигая легкие сильнее, чем вчерашний пар.

Я подбежала к нему, едва не спотыкаясь о полы огромного халата. Безумно хотелось схватить его за плечи, встряхнуть, заставить посмотреть мне в глаза и увидеть, что он делает со мной.

— Я приказал выкинуть грязное тряпье, — произнес он, наконец подняв взгляд. — Оно все равно ни на что не годилось.

— Выкинуть? — я задохнулась от возмущения, чувствуя, как по щекам предательски текут слезы бессилия. — Там были мои документы! Мой телефон! Мои личные вещи! Вы не имеете права распоряжаться моим имуществом, как мусором!

Виктор медленно отложил папку на консоль и шагнул ко мне. Его рост и мощь подавляли, заставляя инстинктивно вжаться в стену. Он смотрел на меня с тем ледяным спокойствием, которое пугало больше любого крика. В его глазах не было раскаяния, только расчетливая уверенность человека, который привык перекраивать реальность под свои нужды, не считаясь с потерями.

— Твои документы восстанавливаются, — отрезал он, и его голос прозвучал как удар хлыста. — А то, что ты называешь вещами, было пропитано гарью и гнилой водой. В моем доме не будет хлама. Скоро тебе привезут все необходимое.

— Мне не нужно ваше «необходимое»! Мне нужна моя жизнь! — я замахнулась, желая ударить его по лицу, но он перехватил мою кисть на лету.

Его пальцы сомкнулись на запястье, как стальной капкан. Не больно, но неотвратимо. Я полностью находилась в его власти, и он не собирался давать мне даже иллюзию свободы.

В этот момент в конце коридора появился мужчина в строгом сером костюме с кожаным саквояжем в руках. Он шел уверенно, не глядя по сторонам. Виктор отпустил мою руку, но продолжал стоять так близко, что я чувствовала жар, исходящий от его тела. Его присутствие душило меня, лишая возможности мыслить рационально.

— Это доктор, — сухо пояснил Аксенов. — Он осмотрит твои ожоги. Иди в комнату.

— Я не нуждаюсь в осмотре, — попыталась возразить, но голос подвел меня, превратившись в жалкий шепот.

— Иди, — повторил он, и в этом коротком слове сквозило столько скрытой угрозы, что я подчинилась.

Развернулась и побрела в спальню, чувствуя себя приговоренной. Доктор шел следом, тихий и незаметный, как тень своего хозяина. Я села на край кровати, кутаясь в халат, и смотрела в пол, пока врач раскладывал свои инструменты на прикроватной тумбочке.

Чужие прикосновения ощущались холодными и безличными. Только, когда дело дошло до ран на моих ногах, и невольно вскрикнула от резкой боли. Ночью я раздевалась в полумраке, а с утра не успела рассмотреть, как сильно пострадала. Зрелище выглядело пугающим: красные, воспаленные участки, покрытые мелкими волдырями.

Доктор нанес густую мазь, которая пахла ментолом и какими-то травами. Прохлада мгновенно облегчила жжение, но моральная боль никуда не делась.

— Ожоги первой и второй степени, — констатировал врач, не глядя на меня. — Инфекции нет, но коже нужно дышать. Я оставлю мазь и антисептик. Мажьте трижды в день.

— Она сможет ходить? — спросил Виктор, наблюдавший за осмотром в дверях.

— Сможет, но это будет довольно болезненно, — ответил доктор, закрывая саквояж. — Пару дней лучше провести в покое. Я выписал обезболивающее. Его доставят через полчаса.

Врач ушел так же тихо, как и пришел, оставив меня наедине с моим тюремщиком. Виктор молча смотрел на мои перебинтованные ноги, и в его взгляде на мгновение промелькнуло что-то похожее на сочувствия, но оно тут же исчезло под слоем привычной жесткости. Он не собирался меня жалеть. Ему нужна была покорность, а не мои страдания, и он добивался ее всеми доступными способами.

— Ложись и отдыхай, — приказал он. — Скоро приедет доставка.

Я не стала спорить. Тело весило тонну, а в голове шумело. Я легла поверх покрывала, закрыв глаза, и слушала, как Виктор ходит по комнате. Его шаги были тяжелыми, уверенными. Я чувствовала себя мышью в когтях сытого кота, который пока не собирается меня есть, но и выпускать не планировал. Эта неопределенность изматывала сильнее, чем физическая боль.

Через час в дверь постучали. Две женщины в униформе начали заносить в комнату огромные коробки с логотипами бутиков, о которых я только слышала. Они работали молча и быстро, развешивая одежду в гардеробной и расставляя обувь. Я наблюдала за этим процессом с нарастающим ужасом. Новая одежда не подходила для повседневной жизни. Среди обновок я видела только наряды для витрины.

— Вставай и выбирай, — появился Виктор, указывая на открытые двери гардеробной.

Я заставила себя подняться и подойти к вешалкам. Шелк, кружево, тончайшая шерсть — каждая вещь кричала о роскоши и безупречности. Но среди этого великолепия не было ни одной пары джинсов. Ни одного делового костюма. Ни одной футболки или куртки. Только платья. Коктейльные, вечерние, летящие сарафаны и подчеркнуто женственные юбки. Аксенов купил мне гардероб содержанки.

— Что это? — я повернулась к нему, сжимая в руках подол нежно-розового шелкового платья. — Где нормальная одежда? Где джинсы? В чем я, по-вашему, должна ходить?

— В этом, — просто ответил Виктор, обводя рукой развешанные наряды. — Тебе идет этот цвет.

— Вы издеваетесь? — швырнула платье на пол. — Я не собираюсь наряжаться, как кукла! Я адвокат! Мне нужна одежда, в которой я смогу выйти из этого дома и поехать на работу. Прикажите привезти мне джинсы и кроссовки. Немедленно!

Виктор сделал шаг ко мне, и его глаза потемнели, наполнившись опасным блеском. Он поднял брошенное платье и аккуратно повесил его обратно, словно оно стоило дороже моей жизни. Потом он повернулся ко мне, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Аксенов не злился, но всем своим видом демонстрировал разочарование моей непонятливостью, и это было гораздо страшнее.

— Ты не поняла, Ирина, — его голос сделался тихим и вкрадчивым, от него живот скрутило в тугой узел. — Здесь нет адвоката Яровой. Здесь есть женщина, которая находится под моей опекой. И эта женщина будет выглядеть так, как я хочу. Тебе больше не нужно сражаться в судах. Тебе нужно радовать мой глаз.

— Я не вещь! — выкрикнула в отчаянии, чувствуя, как внутри все клокочет от унижения. — Вы не можете заставить меня носить это!

— Могу, — он подошел вплотную, и я почувствовала запах его дорогого парфюма, смешанный с запахом власти. — У тебя есть два варианта: либо надеваешь то, что я купил, либо ходишь по этому дому голой. Я, признаться, предпочту второй вариант. Так что выбирай сама.

Он развернулся и вышел, оставив меня одну среди этого шелкового безумия. Я стояла, обхватив себя руками, и смотрела на свое отражение в зеркале. Растрепанная, с красными глазами, в нелепом мужском халате. Я чувствовала себя так, словно меня раздели досуха, лишили кожи и выставили на всеобщее обозрение.

— Сволочь... — прошептала я, давясь слезами.

Я знала, что он не шутит. Он действительно заставит ходить голой, лишь бы сломать мою волю. Этот человек не знал слова «нет». Для него весь мир был шахматной доской, где он всегда играл белыми и всегда начинал первым. И сейчас он сделал свой ход, прижав меня к краю доски, откуда не было спасения. Мне оставалось только подчиниться, чтобы сохранить хотя бы остатки достоинства.