— Где он?! — взвизгнула она, обводя палату безумным взглядом, пока не наткнулась на нас. — Витя! Господи, Витя!

Она бросилась к кровати, едва не сбив меня с ног. Я отшатнулась, инстинктивно вжимаясь в тумбочку с приборами. Антонина нависла над Виктором, заламывая руки.

Спектакль. Дешевый, пошлый фарс.

— Что они с тобой сделали?! — причитала она, пытаясь схватить его за плечи, не обращая внимания на капельницы. — Я как узнала, у меня сердце чуть не остановилось! Я звоню, а эта охрана твоя, церберы, меня не пускают! Меня! Твою жену! Мать твоего сына!

Виктор поморщился, словно от зубной боли. Монитор тревожно запищал — пульс подскочил до ста двадцати.

— Тоня... — выдохнул он, но она его не слышала. Она перевела взгляд на меня, и в ее глазах вспыхнула чистая, незамутненная ненависть.

— А ты что здесь делаешь? — прошипела она, тыча в меня пальцем с длинным, хищным маникюром. — Это все из-за тебя! Я знаю! Мне сказали! Ты, подстилка адвокатская, втянула его в разборки! Это ты его под пули подставила! Убийца!

Я сжалась. У меня не хватало сил отвечать. В ее словах была правда — искаженная, ядовитая, но правда. Я действительно виновата.

— Вон отсюда! — заорала Антонина, наступая на меня. — Чтобы духу твоего здесь не было! Охрана! Уберите эту девку! Она опасна! Она шпионка Глинского!

Она схватила меня за руку, пытаясь вытолкнуть из палаты. Ее ногти впились мне в кожу. Я попыталась вырваться, но она вцепилась мертвой хваткой.

— Антонина! — голос Виктора прозвучал не громко, но в нем было столько ледяной ярости, что воздух в палате, казалось, замерз. — Убери от нее руки.

Бывшая жена замерла, глядя на него с недоумением

— Витя, ты не понимаешь, — затараторила, меняя тон на заискивающий. — Она же враг! Она чуть не угробила тебя! Я же о тебе забочусь, я же люблю...

— Вон, — отрезал он. Одно короткое слово, упавшее как гильотина.

— Что?.. — Антонина попятилась, отпуская мою руку. — Витя, ты бредишь. Это наркоз. Тебе нужен покой, родные люди рядом, а не эта...

Виктор попытался приподняться, но гримаса боли исказила его лицо. Он рухнул обратно на подушки, тяжело дыша. Аппараты взвыли.

— Ирина, — он не смотрел на бывшую жену. Он смотрел на меня. — Вызови охрану.

Я замерла. Он просил меня. Не ее. Он давал мне оружие.

— Ты слышала? — я выпрямилась, чувствуя, как ко мне возвращается злость. Злость не на себя, а на эту женщину, которая смела устраивать истерики над умирающим. Мой голос окреп, в нем появились металлические нотки профессионального юриста. — Покиньте палату, Антонина Петровна. Немедленно.

— Да как ты смеешь... — начала она, задыхаясь от возмущения.

— Смею, — перебил бывшую Виктор. Его голос был тихим, но каждое слово вбивалось как гвоздь. — Отныне, Тоня, все вопросы... Абсолютно все... Касающиеся меня, моих денег, моего сына и внука ты решаешь через моего официального представителя. Через Ирину Львовну.

В палате повисла звенящая тишина.

Антонина побледнела так, что слой тонального крема стал похож на маску. Она поняла. Ее не просто изгоняли из палаты. Ее вышвырнули из круга доверия. Полностью лишали доступа к ресурсам. Он перерезал пуповину, которая питала ее амбиции годами.

— Ты... ты не можешь... — прошептала она, переводя взгляд с него на меня. В ее глазах был ужас. Ей придется просить. У меня. У той, кого она называла «обслугой».

— Я все могу, — Виктор закрыл глаза, показывая, что аудиенция окончена. — У меня есть адвокат. Говори с ней. А сейчас — пошла вон.

Антонина еще секунду стояла, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Потом развернулась на каблуках и вылетела из палаты, хлопнув дверью так, что задрожали стекла.

Я осталась стоять, ошеломленная. Внутри меня все трепетало. Он не просто защитил меня. Он возвысил меня, поставил меня выше семьи, выше прошлого, выше условностей. Он вручил мне власть над той, кто пытался меня уничтожить.

Я подошла к кровати и снова взяла его за руку. Теперь я держала ее уверенно — имела на это право. Доверенность мне выдали не на бумаге — ее подписали на крови.

— Ты сумасшедший, Аксенов, — прошептала я, чувствуя, как губы расплываются в нервной, но счастливой улыбке. — Ты же понимаешь, что она теперь меня со свету сживет?

Он приоткрыл один глаз и посмотрел на меня с той самой невыносимой, самоуверенной иронией, за которую я его ненавидела. И которую любила теперь до безумия.

— Пусть попробует, — хрипло выдохнул он. — У меня хороший адвокат. А у тебя очень... очень злой клиент.

Дни в больнице слились в одну сплошную серую ленту, пропитанную запахом хлорки и моим собственным страхом. Но момент выхода врезался в память с четкостью судебного протокола.

Виктор отказался от кресла-каталки.

Конечно. Кто бы сомневался.

Он стоял у дверей клиники, бледный до синевы, с испариной на лбу, но прямой, как мачта корабля во время шторма. Его шатало. Я видела, как дрожат его руки, застегивая пуговицу пальто, скрывающего свежие бинты, но знала: попытайся я его поддержать, он оттолкнет. Гордыня — его вторая группа крови. Резус-положительная.

Мы сели в машину. Не в тот джип-убийцу, а в мягкий, пахнущий дорогой кожей седан. Я забилась в угол, опасаясь его задеть, причинить боль, но он сам придвинулся. Его рука, тяжелая и горячая, накрыла мою ладонь.

Жест человека, проверяющего, на месте ли его якорь.

Я не отдернула руку. Наоборот, вцепилась в нее в ответ, нарушая все правила личной безопасности, которые сама же и писала годами.

— Домой, — бросил он водителю.

Домой. Слово резануло слух. Раньше этот особняк ассоциировался у меня с тюрьмой. Местом, где стены дышали холодом, а «умный дом» следил за каждым вздохом.

Я ждала, что меня накроет паника, как только ворота сомкнутся за нашей спиной. Но когда машина въехала во двор, я почувствовала, как разжимается пружина внутри, скрученная до предела в том лесу.

Стены те же. Бетон, стекло, минимализм. Но теперь я знала: бетон может выдержать осаду, стекло — пуленепробиваемое, а человек, который построил эту крепость, поймал пулю, предназначенную мне.

Субъективная сторона преступления изменилась. Мотив переквалифицирован. Это больше не тюрьма. Это убежище.

Мы вошли в холл. Тишина. Никакой Антонины, никаких истерик. Только стерильная чистота и запах озона. Виктор тяжело опустился на диван в гостиной, прикрыв глаза. Я видела, как пульсирует жилка у него на виске. Ему было больно. Адски больно. Но он молчал.

— Тебе надо лечь, — мой голос звучал жалко, надтреснуто.

— Успею, — он открыл глаза и посмотрел на меня. Взгляд был ясным, цепким. Никаких следов наркоза. — Нам надо поговорить, Ира. О юрисдикции.

Я напряглась. Рефлекс адвоката: жди подвоха. Сейчас он скажет, что шоу окончено, он уезжает в Лондон, на Мальдивы или в преисподнюю, а мне выпишет чек и отправит восвояси.

— Я не уезжаю, — произнес он, словно прочитав мои мысли. — Лондон подождет. Мои активы там работают автономно. А здесь... Здесь у меня появился незаконченный проект.

— Какой проект? — я сглотнула, чувствуя, как сердце начинает отбивать чечетку.

— Ты.

Он потянулся к столику и взял папку, которую я раньше не заметила. Протянул мне. Я взяла ее осторожно, как будто она могла взорваться. Внутри лежал трудовой договор.

Я пробежала глазами по строкам. Должность: Руководитель юридического департамента холдинга Аксенова. Полномочия: неограниченные. Оклад... Я моргнула. Цифра была неприличной. Глинский со своими подачками выглядел на этом фоне мелким карманником.

— Это не «золотая клетка», Ирина, — тихо сказал Виктор, наблюдая за моей реакцией. — Это партнерство. Мне нужен не просто юрист. Мне нужен человек, который смог меня почти уничтожить. Твой мозг — опасное оружие. Я предпочитаю, чтобы он был наведен на моих врагов, а не на меня. И я готов за это платить. Рыночную цену. Плюс премия за... Лояльность.