Воздух между нами наэлектризовался до предела.

— Вы... вы невыносимый тиран, — выдавила я, глядя в его темные, непроницаемые глаза, в которых отражалось мое собственное смятение.

— Возможно, — он усмехнулся, и его рука скользнула выше, зарываясь в мои спутанные волосы. — Но я тиран, который знает, чего хочет. А ты хочешь меня, Ирина. Признай это хотя бы сейчас.

Он не стал ждать ответа. Его губы накрыли мои внезапно, властно, не оставляя ни единого шанса на сопротивление или отступление. И этот поцелуй нельзя назвать нежным. Он походил на заявление прав собственности, грубое и неистовое, как и сам Виктор.

Вкус хлорки смешался со вкусом его желания, обжигая губы, заставляя голову кружиться в безумном вихре. К моему ужасу, я не оттолкнула его; напротив, мои пальцы впились в его плечи, притягивая еще ближе, словно я пыталась слиться с ним в одно целое. Этот порыв оказался настолько диким и неосознанным, что я испугалась его больше, чем самого Аксенова в ту минуту.

Сладкий яд его губ растекался по моим венам.

Внутри меня вспыхнул пожар, пожирающий все на своем пути: мои страхи, мою гордость, мою ненависть к этому человеку. Я отвечала на поцелуй с какой-то отчаянной яростью, кусая его губы, чувствуя, как его руки сжимают мою талию до боли. Это было безумие, чистый, незамутненный хаос, который вырвался на свободу, сметая все юридические термины, судебные процессы и профессиональные кодексы.

Я тонула в нем, в его запахе, грубой силе, забывая, кто я и почему здесь оказалась. В этот момент не существовало ничего, кроме этой горячей близости, кроме биения двух сердец, стучащих в унисон вопреки всякой логике и здравому смыслу.

— Достаточно... — простонал он мне в губы, отрываясь лишь на секунду, чтобы глотнуть воздуха.

— Нет... — вырвалось у меня прежде, чем успела осознать смысл этого слова, и я тут же задохнулась от собственного позора.

Осознание реальности ударило меня под дых, как ледяной душ в середине знойного дня, заставляя легкие сжаться в болезненном спазме. Я увидела его лицо — торжествующее, уверенное, лицо победителя, который только что захватил очередную высоту и теперь наслаждался плодами победы. В его глазах не было любви, там была лишь страсть и холодное удовлетворение охотника, поймавшего жертву в расставленные сети.

Мои руки, еще мгновение назад ласкавшие его кожу, теперь казались чужими, оскверненными этим добровольным прикосновением к врагу. Я отшатнулась от него с такой силой, что едва не упала, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от осознания собственного предательства.

Ужас, настоящий, первобытный ужас перед самой собой затопил сознание, вытесняя остатки туманного возбуждения, которое только что дурманило мой мозг. Я смотрела на Виктора, который стоял совершенно спокойно, поправляя полотенце на бедрах, и видела в нем не мужчину, а безжалостный механизм по уничтожению моей личности.

Он разрушил мою жизнь, лишил дома и работы, а теперь он забрал самое ценное — мое право считать себя хозяйкой собственных чувств. Я чувствовала себя грязной, жалкой, раздавленной этим шелком, который он на меня надел, и этим поцелуем, которым он меня пометил.

— Не подходи ко мне! — закричала я, когда он сделал шаг вперед, пытаясь снова сократить дистанцию.

— Ты сама этого хотела, Ирина, — его голос был пугающе тихим, лишенным всяких эмоций, кроме легкого оттенка издевки. — Твое тело не лжет, в отличие от языка.

Я развернулась и бросилась бежать, не разбирая дороги, скользя босыми ногами по мокрому кафелю, не обращая внимания на резкую боль ожогов. Я бежала прочь от этого бассейна, от этого синего света, от этого человека, который за одну минуту превратил меня в ничтожество.

Полы платья путались в ногах, я спотыкалась, хваталась за холодные стены коридора, но не останавливалась, гонимая лишь одним желанием — скрыться. Мои рыдания эхом отдавались в пустых залах особняка, смешиваясь с шумом крови в ушах, который казался мне грохотом обрушивающегося здания.

Я добежала до своей комнаты, захлопнула дверь и прижалась к ней спиной, сползая на пол и обхватывая колени руками в попытке унять крупную, унизительную дрожь.

Каждый вдох давался с трудом, словно легкие были забиты пеплом.

Я сидела в темноте, слушая тишину этого дома-крепости, который теперь стал для меня не просто тюрьмой, а местом моего окончательного падения. Вкус его губ все еще преследовал меня, напоминая о том, как легко я сдалась, как быстро мои принципы рассыпались в прах под напором его грубой силы.

Я ненавидела его. Но еще сильнее я ненавидела себя за ту секунду слабости, когда позволила себе ответить на поцелуй. В этом стерильном мире Аксенова не было места для прощения или искупления, здесь главенствовала только его власть, требующая беспрекословного подчинения. А я только что подписала приговор своей свободе.

Я закрыла глаза, пытаясь стереть из памяти образ его обнаженного тела и тепло его рук, но знала, что этот след останется со мной навсегда, как несмываемое клеймо.

Ночь превратилась в бесконечный, тягучий кошмар, в котором стены спальни медленно сжимались, высасывая из комнаты остатки кислорода. Я металась по огромной кровати, чувствуя, как шелковая ночная рубашка липнет к телу. Каждый раз, когда я закрывала глаза, перед мысленным взором всплывало лицо Виктора, его мокрые ресницы и тот хищный блеск в глазах, который я по ошибке приняла за искренность.

Мои губы еще горели, словно по ним прошлись раскаленным клеймом, и я до боли растирала их тыльной стороной ладони, пытаясь стереть напоминание о позоре.

Как я могла? Как я, профессиональный адвокат, привыкшая видеть людей насквозь, позволила этому человеку взломать мою защиту одним касанием?

Меня тошнило от собственной слабости.

В этом холодном особняке каждый звук казался преувеличенным: гул кондиционера напоминал шум прибоя, а далекий скрип половиц заставлял сердце испуганно биться о ребра. Я не могла уснуть, проваливаясь лишь в тревожное забытье, где полыхала моя машина, а Виктор Аксенов стоял в центре пламени, улыбаясь своей ледяной, всезнающей улыбкой.

Я понимала, что эта «золотая клетка» — не просто дом, а психологическая ловушка, где каждое мое движение уже просчитано и внесено в его грандиозный план.

К утру я походила на тень самой себя: бледная кожа, темные круги под глазами и застывшая маска безразличия, за которой скрывался бушующий внутри шторм. Я заставила себя встать и надеть то самое синее платье, которое теперь казалось мне тюремной робой. Ноги в местах ожогов ныли, напоминая о реальности случившегося, и я мазала их кремом с таким остервенением, словно пыталась стереть саму память о вчерашнем дне.

Я должна была спуститься вниз и встретиться с ним лицом к лицу, чтобы показать: я не сломлена, я все еще существую как личность.

В столовой царило тягостное, почти осязаемое молчание.

Виктор уже сидел во главе стола, просматривая какие-то документы на планшете, с таким независимым видом, словно вчерашнего инцидента у бассейна вовсе не существовало. Он выглядел безупречно в своей белоснежной рубашке, свежий и собранный, что бесило меня еще сильнее — я-то провела ночь в аду, а он, кажется, даже не заметил борьбы, которую я вела сама с собой.

Перед ним стояла чашка черного кофе, и аромат свежемолотых зерен казался в этой атмосфере почти кощунственным. Я села на противоположный конец стола, стараясь не смотреть в его сторону, но чувствовала его взгляд кожей, словно он прикасался ко мне невидимыми пальцами.

— Доброе утро, Ирина. Как самочувствие? — спросил, не поднимая глаз от экрана.

— Лучше, чем ваша совесть, — отрезала я, глядя в тарелку с нетронутым омлетом.

Виктор медленно отложил планшет и посмотрел на меня. В его глазах промелькнуло то самое выражение абсолютного контроля, которое заставляло меня дрожать от ярости. Он не злился на грубость, а изучал ее, как изучают интересную реакцию подопытного животного. И это спокойствие казалось самым унизительным из всего, что он мог сделать.