Я смотрела на него и понимала: он снова играет. Но теперь с открытыми картами. Виктор не запирает меня в четырех стенах. Он дает мне власть, карьеру, о которой я мечтала, но на своих условиях. Это была сделка с дьяволом, но этот дьявол только что прошел через ад ради меня.

— Я согласна, — выдохнула, закрывая папку. — Но с одной поправкой. Никакого контроля над моей личной жизнью. Никаких жучков в телефоне. Никакой охраны в туалете.

Он усмехнулся. Уголки глаз собрались в морщинки. Он выглядел уставшим, но довольным.

— Договорились. Но сегодня у нас другое мероприятие. Собирайся. Мы едем ужинать.

— Ты сумасшедший! — я вскочила. — У тебя швы! Тебе нельзя вставать! Какой ресторан?!

— Тот, который я купил на этот вечер, чтобы там не было никого, кроме нас, — он с трудом поднялся, морщась от боли, но отмахнулся от моей протянутой руки. — Не спорь со мной, адвокат. Решение обжалованию не подлежит. Я хочу увидеть тебя не в больничном халате и не в грязи. Я хочу увидеть женщину, ради которой чуть не сдох.

Через час мы приехали в ресторан — старое, респектабельное место в центре, с тяжелыми бархатными портьерами и приглушенным светом.

Зал был пуст. Абсолютно пуст. Только один столик в центре, сервированный на двоих, и рояль в углу, за которым сидел пианист. Когда мы вошли, он начал играть. Мягкий, тягучий джаз. Тот самый, который мы слушали в его виниловой комнате.

Виктор переоделся в черный костюм, который сидел на нем безупречно, скрывая бинты. Я надела то единственное приличное платье, которое уцелело в гардеробе, купленном им же. Темно-синее, шелковое, струящееся по телу, как вторая кожа. Я чувствовала себя странно. Красивой. Желанной. И совершенно беззащитной перед его взглядом.

Мы ели молча. Изысканная еда, дорогое вино — но я не чувствовала вкуса. Я чувствовала только его присутствие. Он заполнял собой все пространство.

Когда заиграла медленная, хриплая композиция, Виктор встал и протянул мне руку. Я видела, каких усилий ему стоит держаться прямо.

— Потанцуй со мной, — прозвучала просьба, замаскированная под приказ.

— Витя, тебе больно... — начала я.

— Мне будет больнее, если ты откажешь.

Я подошла к нему. Он положил руки мне на талию — осторожно, но уверенно. Я обняла его на плечи, чувствуя под дорогой тканью пиджака жесткость мышц и тепло его тела. Мы двигались медленно, едва переступая ногами.

Он притянул меня ближе. Я почувствовала запах его парфюма — сандал, табак и что-то неуловимо резкое, мужское. Моя голова сама собой опустилась ему на плечо. Я слышала, как бьется его сердце.

Ровное. Сильное. Сердце, которое я чуть не остановила.

— Ты дрожишь, — прошептал он мне в макушку.

— Я боюсь, — призналась честно.

— Меня?

— Себя. Того, что я чувствую.

Он остановился. Поднял мою голову за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. В полумраке ресторана они казались черными провалами, в которых можно исчезнуть без следа.

— Не бойся, — его голос звучал тихим обволакивающим бархатом. — Я не причиню тебе вреда. Уничтожу любого, кто попытается. Даже если это буду я сам.

Он наклонился. Медленно, давая мне шанс отступить. Шанс подать ходатайство об отводе. Но я подалась вперед, навстречу неизбежному.

Его губы коснулись моих. Сначала нежно, почти невесомо, пробуя на вкус, спрашивая разрешения. Но когда я ответила, когда мои губы раскрылись, впуская его, нежность сменилась голодом.

Он превратился поцелуй-пожар. Поцелуй-клеймо. В нем скопилась вся не выплеснутая ярость, страх потери, страсть, которую мы подавляли неделями.

Земля ушла из-под ног. Если бы он не держал меня, я бы упала. Я вцепилась в его плечи, прижимаясь к нему всем телом, забыв про его рану, забыв про все на свете.

Мы вернулись в дом не как союзники. Мы вернулись как любовники, чья страсть закалилась в огне перестрелки. Подъем по лестнице показался мучительным и долгим — каждый шаг отдавался болью. Я видела это по тому, как белели его губы, но он не позволил мне помочь. Он хотел дойти сам. Довести меня сам.

Дверь спальни захлопнулась, отрезая остальной мир. Остались только мы. Полумрак, свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь жалюзи, и тишина, полная ожидания.

Я сама расстегнула его рубашку. Мои пальцы дрожали, пуговицы не поддавались, но я не спешила. Когда ткань упала на пол, я увидела повязку. Белую, чистую, закрывающую левую половину груди. Под ней скрывался шрам — цена моей жизни. Я коснулась бинта губами, чувствуя, как он резко втянул воздух.

— Осторожно... — прохрипел он.

— Я буду нежной, — пообещала, поднимая взгляд. — Ты будешь лежать. А я буду... Любить тебя.

Эта ночь не походила на пошлые романы. В ней было много боли — физической для него, душевной для меня. Но в ней сквозила такая пронзительная, обнаженная искренность, от которой хотелось плакать.

Когда он вошел в меня, я не чувствовала себя побежденной. Я чувствовала себя наполненной. Целой. Словно недостающий фрагмент картины встал на место с громким щелчком.

Его руки на моем теле больше не казались кандалами. Его шепот, срывающийся на стон, звучал лучшей музыкой, чем любой джаз. Я растворялась в нем, теряла границы своего «я», и, к своему ужасу и восторгу, понимала: мне это нравится.

Мне нравится быть слабой рядом с ним. Мне нравится не принимать решений. Мне нравится просто быть женщиной, которую хочет этот невероятный, жестокий и нежный мужчина.

Под утро, когда небо за окном начало сереть, я лежала у него на плече, слушая его дыхание. Он спал, тяжело и глубоко, рука собственнически лежала на моем бедре даже во сне. Я смотрела на его профиль — резкий, волевой, смягченный сном — и понимала, что проиграла суд. Окончательно и бесповоротно.

Я влюбилась. Не как разумная женщина в тридцать лет, а как девчонка. До одури. До потери пульса. Я любила его шрамы, его диктаторские замашки, его запах, его способность убить за меня и умереть за меня.

Глинский предлагал мне свободу. Виктор предложил мне себя. И оказалось, что свобода — это пустышка. Холодный сквозняк в пустой квартире. А здесь, под этой тяжелой рукой, в этом доме-крепости, я впервые в жизни почувствовала себя по-настоящему свободной. Свободной от страха. Свободной от одиночества.

Я осторожно поцеловала его в плечо. Он не проснулся, только крепче прижал меня к себе. И я закрыла глаза, проваливаясь в сон с улыбкой на губах. Завтра будет новый день. Будут новые битвы, суды, работа в его империи, война с Антониной. Но это будет завтра. А сейчас я дома. И я счастлива.

Счастье — понятие юридически ничтожное. Его нельзя пришить к делу, нельзя заверить у нотариуса, и, как выяснилось, у него нет срока исковой давности.

Оно испарилось ровно через три месяца, оставив после себя лишь горький привкус желчи и унитаз, который стал моим единственным собеседником в шесть утра. Меня вывернуло наизнанку с такой силой, будто организм пытался исторгнуть из себя не завтрак, а саму душу.

Беременна.

Это слово пульсировало в висках набатом, заглушая шум воды. Я сидела на холодном кафеле ванной комнаты, сжимая в руке пластиковую палочку с двумя ярко-красными полосками.

Тест выдал не просто положительный результат. Он стал обвинительным приговором моей наивности.

Восемь недель.

Врач в частной клинике, куда я помчалась, едва уняв дрожь в руках, подтвердила срок с равнодушной улыбкой. Восемь недель. Математика не сходилась. Дебет с кредитом не плясал.

Я пила таблетки. Пила их с педантичностью маньяка, по будильнику, не пропуская ни дня. В этом заключалась моя единственная линия обороны, мой последний бастион контроля над собственным телом в этом доме, где даже температура воздуха регулировалась с планшета Виктора.

Внезапная догадка прошила мозг раскаленной иглой. Я вспомнила его взгляд. Тот самый, которым он провожал каждое мое утреннее действие. Как он заботливо подавал мне стакан воды и блистер. Как улыбался, когда я глотала крошечную пилюлю.