Поляну озаряли вспышки выстрелов. В ноздри бил едкий запах кордита, смешивающийся с запахом сырой земли и хвои. Это была война. Настоящая, грязная, не имеющая ничего общего с судебными прениями и бумажной волокитой.

Колян дернулся и осел, выронив пистолет. Темное пятно расплылось на его куртке. Я задохнулась собственным криком, но он застрял в горле колючим комом.

Человек умер. Прямо на моих глазах. Без суда и следствия. Статья 37 — необходимая оборона? Или превышение?

Мозг, истерзанный страхом, продолжал по инерции подкидывать юридические формулировки, пытаясь упорядочить безумие, но они рассыпались в прах.

— Сука! — взвизгнул Глинский.

Я увидела его лицо совсем близко. Маска галантного джентльмена сползла, обнажив оскал загнанного зверя.

Он понял, что просчитался. Рассчитывал, что Виктор приедет один, ослепленный любовью и страхом.

Но Аксенов привез армию. Он играл по своим правилам, и он пришел уничтожать.

Петр метнулся ко мне. Я дернулась, пытаясь переместиться за ствол дерева, но веревки держали крепко. Он схватил меня за волосы, резко запрокидывая голову назад. Боль пронзила шею, перед глазами поплыли черные круги.

— Стой! — заорал он, перекрывая шум перестрелки. — Прекратить огонь! Или я разнесу ей башку!

Холодная сталь ствола уперлась мне в висок.

Его рука дрожала. Это было страшнее всего. Палец на спусковом крючке мог дернуться от любого резкого звука.

Я замерла, опасаясь вздохнуть. Кожей чувствовала, как колотится его сердце, прижатого к моему плечу. От Глинского разило потом и дорогим коньяком — запахом смерти.

Выстрелы стихли не сразу. Сначала замолчал правый фланг, потом левый. Тишина навалилась на поляну тяжелым, ватным одеялом.

— Выходи, Аксенов! — прохрипел Петр, сильнее вдавливая ствол мне в кожу. — Я знаю, что ты здесь! Покажись, или твоя подстилка сдохнет прямо сейчас!

Я скосила глаза. Из-за стены света, созданной фарами джипов, отделилась фигура. Высокая, мощная, знакомая до каждой черточки.

Виктор.

Он шел медленно, не пригибаясь, опустив пистолет дулом вниз. Ветер трепал полы его одежды, открывая идеально белую рубашку — отличную мишень в ночи.

— Не надо… — прошептала я одними губами. — Витя, не подходи…

Но он шел. Прямо на нас. Под пулю.

— Отпусти ее, Петр, — голос Виктора звучал пугающе спокойно.

В нем не слышалось ярости, не чувствовалось страха. Только ледяная, металлическая уверенность, от которой у меня по спине побежали мурашки. Так говорят не с врагом. Так говорят с покойником.

— Она здесь ни при чем. Это наши дела.

— Ни при чем?! — истерически хохотнул Глинский. Его рука дернулась, и нож — откуда у него взялся нож? — сверкнул в другой руке. — Она твоя слабость! Твоя ахиллесова пята! Ты стал мягким! Сентиментальным! Раньше ты бы сжег этот лес вместе со мной и заложниками, лишь бы добиться цели. А теперь ты прибежал спасать бабу!

Он резанул ножом по веревкам, стягивающим мои руки за стволом дерева. Я почувствовала, как натяжение исчезло, но свободы это не принесло. Петр рывком развернул меня спиной к себе, используя как живой щит.

Левой рукой он сдавил мне горло, перекрывая кислород, правой продолжал держать пистолет у моего виска. Теперь я стояла лицом к Виктору. Между ними, как живая мишень, разделяющая двух волков.

Мои руки, онемевшие, с синими рубцами от веревок, безвольно повисли вдоль тела. Я могла бы попытаться ударить его локтем. Могла бы царапаться. Но дуло у виска — веский аргумент против геройства. Статья 39 — крайняя необходимость.

Я должна выжить. Я должна замереть.

Виктор остановился в десяти шагах от нас. Свет фар бил ему в спину, превращая его силуэт в темный монолит. Я не видела его глаз, но я чувствовала взгляд. Тяжелый, сканирующий. Он смотрел не на пистолет. Он смотрел на меня. Проверял, цела ли я. И в этом взгляде было столько боли и нежности, что у меня защипало в глазах.

— Ты жалок, Петр, — произнес Аксенов, делая еще один маленький шаг вперед. — Прячешься за спиной женщины. Это твой уровень? Это уровень «бизнесмена», которым ты себя считаешь? Ты хотел войны со мной. Ты ее получил. Так имей смелость принять бой, а не скулить, прикрываясь юбкой.

— Не учи меня жизни! — взвизгнул Глинский. Он сильнее прижал меня к себе. Меня тошнило от его близости. — Ты разрушил все! Ты перекрыл мне кислород! Ты уничтожил мои планы! Я заберу у тебя то, что ты любишь. Это справедливо, Витя. Око за око.

— Люблю? — Виктор усмехнулся. Это была страшная усмешка. — Ты переоцениваешь значение эмоций в моем мире. Но ты прав в одном. Я не люблю, когда трогают мою собственность. А она — моя. И документы на нее у меня в порядке, в отличие от твоих фальшивок.

Я вздрогнула. Собственность. Он снова это сказал. Даже сейчас, на краю могилы, он оставался собой. Циничным, властным собственником.

Но почему-то сейчас это слово не ранило. Оно звучало как обещание защиты. Как стена, за которой можно спрятаться.

— Твоя охрана, — Глинский кивнул головой в сторону леса, где в темноте прятались бойцы Виктора. — Пусть уберут оружие. Пусть выйдут на свет. Иначе я вышибу ей мозги, и ты будешь собирать ее по кускам. Считаю до трех. Раз…

— Хорошо, — Виктор поднял свободную руку ладонью вперед. — Не истери.

Он не обернулся. Он просто слегка повернул голову и громко, четко скомандовал:

— Опустить стволы! Всем назад! К машинам!

— Нет! — мой крик прорвался сквозь спазм в горле. — Витя, нет! Он убьет тебя! Не слушай его! Стреляйте! Плевать на меня, стреляйте!

Глинский ударил меня рукояткой пистолета по скуле. Вспышка боли ослепила меня на секунду. Голова мотнулась, во рту появился металлический привкус крови.

— Заткнись, тварь! — прошипел он.

Виктор дернулся, словно удар пришелся по нему. Его поза изменилась. Из расслабленной она стала пружинистой, готовой к прыжку. Но он сдержался.

— Я сказал — назад! — рявкнул он своим людям. — Это мой приказ!

Я слышала шорох в кустах. Слышала лязг затворов. Его люди подчинялись. Они отступали и оставляли его одного.

Одного против психопата с заложником.

Мое сердце рухнуло куда-то в желудок. Он действительно разоружался ради меня. Человек, который никогда не уступал, который ломал конкурентов через колено, сейчас поднимал руки вверх.

— Видишь? — Виктор развел руками, демонстрируя пустые ладони. Пистолет он медленно, двумя пальцами, положил на землю и оттолкнул ногой. — Я безоружен. Мои люди ушли. Только ты и я, Петр. Как в старые добрые времена. Ты же этого хотел? Сатисфакции. Личной. Публичной.

Глинский тяжело дышал мне в ухо. Я чувствовала, как его мозг лихорадочно работает. Он не верил. Он искал подвох. Но соблазн был слишком велик. Унизить Аксенова. Убить его своими руками, глядя ему в глаза, когда он беспомощен. Эго Глинского было раздуто до небес, и Виктор мастерски бил именно в эту точку.

— Думаешь, я дурак? — просипел Петр, но хватка на моем горле чуть ослабла. — Думаешь, я выйду на честный бой? Я пристрелю тебя как собаку, Витя. Прямо отсюда.

— Так стреляй, — Виктор сделал еще шаг. Теперь нас разделяло метров пять. Я видела каждую морщинку у него на лбу, видела капли пота на висках. Он был живой. Теплый. Реальный. — Но тогда ты никогда не узнаешь, почему она выбрала меня. Почему все выбирают меня, а не тебя. Ты так и останешься вторым номером. Тенью. Неудачником, который может победить только с помощью бабы.

Это был удар ниже пояса. Психологическая пощечина. Глинский зарычал. Его самолюбие, уязвленное годами поражений, взбунтовалось.

— Я?! Второй номер?! — заорал он, брызгая слюной. Пистолет на секунду отошел от моего виска, указывая на Виктора. — Да я тебя сделал! Я забрал у тебя все! Ты стоишь передо мной на коленях, Аксенов! Ты умоляешь!

— Я не умоляю, — голос Виктора стал тише, глубже. — Я предлагаю сделку. Ты отпускаешь Ирину. Она уходит к машине. И мы остаемся вдвоем. У тебя ствол. У меня ничего. Ты можешь убить меня. Но ты сделаешь это как мужчина, а не как трусливый шакал. Докажи, что у тебя есть яйца, Петр.