— Пусть, — Глинский положил руку мне на плечо, и этот жест, призванный успокоить, показался мне тяжелым, как могильная плита. — Теперь ты под моей защитой. Я не дам тебя в обиду. Но ты должна понимать: Аксенов воспринимает иск, как личное оскорбление. Он считает тебя своей собственностью, которая взбунтовалась. Он будет мстить именно тебе, Ирина. Не фирме, не мне — тебе.

Глинский мастерски нажимал на нужные кнопки, раздувая угли моей ненависти. Каждое слово падало на благодатную почву моих страхов. Да, Виктор не умел прощать. Да, он считает меня вещью. И то, что сегодня его юристы пытались смешать меня с грязью, произошло по прямому приказу Аксенова. Это он хотел унизить меня публично. Это он диктовал те слова про «отвергнутую женщину».

— Я готова, — повторила, открывая глаза. В них не осталось слез, только сухой, колючий лед. — Я заставлю его пожалеть о том дне, когда он решил, что может купить меня.

Мы спустились в холл бизнес-центра. Огромное пространство атриума, отделанное мрамором и стеклом, было заполнено людьми. Офисный планктон спешил на обед, курьеры сновали с пакетами, жизнь кипела. Я шла рядом с Петром, чувствуя себя отстраненной от этой суеты, словно находилась в скафандре. Мой мир сузился до размеров юридической войны.

И вдруг я споткнулась. Просто забыла, как дышать.

У вращающихся дверей, в окружении плотного кольца охраны, стоял он. Виктор.

Время, казалось, свернулось в тугую спираль и замерло. Звуки исчезли, размытые в белый шум. Остался только он. Высокий, мощный, в идеально сидящем темно-сером пальто, которое делало его похожим на скалу. Аксенов не смотрел на часы, не говорил по телефону. Он смотрел на меня.

Между нами было метров двадцать, но этот взгляд преодолел расстояние мгновенно, как удар тока. Я не увидела в его глазах гнева или ярости проигравшего. Там царила тьма. Густая, тяжелая, собственническая тьма. Он смотрел так, словно я была не врагом, которого нужно уничтожить, а сбежавшим зверем, которого он загнал в угол и теперь решал, как именно наказать.

Беспощадный взгляд жег кожу, проникал под одежду, сдирал мою новую броню, оставляя голой и беззащитной. Я вспомнила его руки на своем теле, вспомнила поцелуй у бассейна, и меня накрыло волной стыда и паники. Он не отпускал меня. Даже здесь, в центре людного холла, под защитой Глинского, я чувствовала себя его пленницей.

— Не смотри на него, — резко прошипел Петр, хватая меня за локоть и увлекая в сторону, к лифтам парковки. — Он провоцирует тебя. Хочет, чтобы ты испугалась.

Но я не могла оторвать взгляд. Виктор не сделал ни шага навстречу. Он просто стоял и смотрел, испепеляя меня этим невыносимым, тяжелым вниманием. Его лицо оставалось бесстрастным, но в напряжении его челюстей, в том, как он сжимал кожаные перчатки в кулаке, читалась сдерживаемая буря. Он видел меня рядом с Петром, и я знала, что в его кодексе чести это приравнивается к предательству высшей меры.

— Идем! — Глинский силком потащил меня за собой, закрывая спиной от взгляда Аксенова.

Мы нырнули в боковой коридор, и только когда стена отрезала меня от фигуры Виктора, я смогла выдохнуть. Воздух с сипом вырвался из легких, колени подогнулись.

— Ты видела, как он смотрел? — процедил Петр, нажимая кнопку вызова лифта с такой силой, что пластик хрустнул. — Как на мясо. Или вещь, которую украли. Он болен, Ирина. Он одержим тобой.

— Я знаю, — прохрипела неожиданно севшим голосом, чувствуя, как внутри разливается холодная, липкая ненависть. Ненависть к нему, к его власти, к тому, что даже один его взгляд способен превратить меня в дрожащую тварь. — Он думает, что может меня запугать.

— Мы не дадим ему такого шанса, — Петр развернулся ко мне, исполнившись решительности. — С этого момента ты не делаешь ни шагу без охраны. Я удваиваю твою безопасность. Два бойца круглосуточно. Один у двери квартиры, второй с тобой в машине. Никаких прогулок в одиночестве, никаких походов в магазин.

— Я не хочу в новую клетку! — мгновенно вспыхнула возмущением. — Я сбежала от него не для того, чтобы ходить под конвоем у тебя!

— Это не клетка, Ирина, а бронежилет! — рявкнул он, впервые повысив голос. — Ты не понимаешь? После того, что ты сделала сегодня в переговорной, после выдвинутого иска Виктор не остановится. Он перейдет к силовым методам. Ты хочешь, чтобы тебя снова запихнули в машину и увезли в неизвестном направлении? Или, может быть, хочешь, чтобы тебя нашли в канаве как «предупреждение» мне?

Его слова хлестали правдой. Я вспомнила взрыв машины. Вспомнила кипяток в квартире. Глинский прав: Виктор способен на все. Моя свобода обходилась невероятно дорого, и платой за нее была постоянная оглядка.

— Хорошо, — сдалась я, опуская плечи. — Пусть будет охрана.

— Вот и умница, — голос Петра мгновенно смягчился, сделавшись вкрадчивым и заботливым. — Я делаю это ради тебя. Мы должны быть умнее. И жестче. Ты сегодня выиграла бой, но война только началась. Поверь, лучший способ защититься от такого зверя, как Аксенов — пристрелить его. Юридически, конечно.

Лифт тренькнул, открывая двери в темное чрево подземной парковки. Я шагнула внутрь, чувствуя себя солдатом, который добровольно надевает кандалы ради призрачной победы. Образ Виктора все еще стоял перед глазами.

Его взгляд обещал не просто месть. Он кричал о возвращении. И от этого обещания у меня стыла кровь в жилах. Он не отступится. Значит, я должна ударить так сильно, чтобы он не поднялся. Необходимо уничтожить его раньше, чем он снова доберется до меня.

Заседание по рассмотрению ходатайства об обеспечительных мерах назначили на следующее утро. Городской Арбитражный суд — место, где умирают надежды, — встретил меня гулким эхом шагов и равнодушием мраморных стен.

Я шла по коридору, чувствуя, как каждый удар каблука отдается в позвоночнике болезненной вибрацией. Рядом со мной, плечом к плечу, шагал юрист из команды Глинского, молодой, хищный, с папкой, набитой документами, которые я готовила всю ночь.

Но я его не замечала. Зрение сузилось до туннельного, в конце которого маячила массивная дверь зала заседаний. Я знала, кто ждет меня за ней. Чувствовала его присутствие кожей, как чувствуют приближение грозового фронта — по наэлектризованным волоскам на руках, по внезапной тяжести в затылке, по металлическому привкусу на языке.

Вдох. Выдох. Не падать.

Мы вошли в зал, и воздух мгновенно сделался вязким, словно его заменили глицерином. Виктор сидел там, за столом ответчика, монументальный и неподвижный, как скала, о которую разбиваются корабли. Темно-синий костюм, идеальная белизна рубашки, и этот невыносимый, тяжелый разворот плеч.

Он не обращал внимания на Ковалева, который суетливо перебирал бумаги. Виктор сосредоточился на входной двери. Ждал меня. Когда наши взгляды встретились, меня словно ударило током в солнечное сплетение. В его глазах я не заметила даже тени страха перед потерей активов. Аксенов излучал темную бездну спокойствия, от которой у меня подкосились ноги. Он смотрел на меня, а как на свою сбежавшую, нашкодившую собственность, которую рано или поздно вернут в стойло.

— Прошу всех встать, — бесстрастный голос секретаря прорезал тишину, спасая меня от этого гипнотического плена.

Судья, уставшая женщина с лицом, лишенным возраста и эмоций, начала заседание. Процесс постепенно набирал обороты, скрежетая шестеренками бюрократической машины.

Я слышала свой голос словно со стороны — сухой и четкий, профессионально модулированный. Я цитировала статьи АПК РФ, ссылалась на пункт 2 части 1 статьи 91, говорила о необходимости предотвращения причинения значительного ущерба заявителю.

Мои аргументы не вызывали сомнений. Я говорила о выводе активов, о фиктивных сделках, о рисках неисполнения будущего судебного акта. Каждое слово забивало гвоздь в крышку гроба его империи.

Но внутри меня бушевал пожар. Я чувствовала на себе взгляд Виктора каждую секунду. Он не слушал судью. Не обращал внимания на моего коллегу. Он изучал меня. Скользил взглядом по строгому костюму, по сжатым в кулак пальцам, по пульсирующей жилке на шее.