Виктор медленно повернул голову. На этот раз он не смотрел мне в глаза. Его взгляд скользнул ниже. На мою шею, где билась жилка. На расстегнутую верхнюю пуговицу блузки, которая сбилась во время борьбы. На грудь, которая вздымалась от частого дыхания.

Он «раздевал» меня. Медленно, методично, слой за слоем снимал с меня одежду, оставляя голой и беззащитной перед своим желанием. Я физически ощущала этот взгляд на своей коже — как прикосновение липких, горячих пальцев. Мне захотелось прикрыться, скрестить руки на груди, спрятаться.

— Почему? — переспросил он, и в его голосе прозвучали хриплые нотки, от которых у меня мороз пошел по коже. — Потому что ты единственная, кто посмел открыть рот. Ты единственная, кто не смотрел на меня как на мешок с деньгами.

Он сделал паузу, продолжая изучать мои ноги, обтянутые тонким нейлоном колготок. Его взгляд задержался на коленях, потом поднялся выше, к кромке юбки. Я замерла, боясь вдохнуть. Мне казалось, что, если я шевельнусь, он набросится. В машине стало невыносимо жарко.

— Ты привлекла мое внимание, — наконец произнес он, поднимая глаза к моему лицу. В них плескалась тьма. Тягучая, опасная тьма. — А я не привык отказывать себе в том, что привлекло мое внимание. Считай, что ты выиграла в лотерею. Или проиграла. Зависит от того, как ты себя поведешь.

— Вы больной, — прошептала я, чувствуя, как ужас сменяется оцепенением. — Вы социопат.

— Возможно, — легко согласился он. — Но именно этот социопат сейчас решает, как пройдет твой вечер. И ночь. Так что советую сменить тон, адвокат. Твои законы здесь не работают. Здесь только ты и я.

Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Я осталась сидеть, прижавшись к холодному стеклу, чувствуя, как реальность рассыпается на куски.

Я ехала в неизвестность с человеком, для которого «нет» означает лишь начало игры. Мозг лихорадочно искал выход.

Выпрыгнуть на ходу? Двери заблокированы. Разбить стекло? Чем? Каблуком? Охрана скрутит меня за секунду. Напасть на водителя? Бред. Любое действие приведет лишь к тому, что я окажусь в еще более уязвимом положении.

Мы ехали по центральному проспекту. Знакомые здания, витрины магазинов, рекламные щиты — все это казалось декорациями к чужому фильму. Мой безопасный, упорядоченный мир остался там, на парковке, возле серебристой «Тойоты». А здесь был мир Виктора Аксенова. Мир, где прав тот, кто сильнее. Мир, где женщину можно забрать как трофей, просто потому что она «привлекла внимание».

«Думай, Яровая, думай», — приказала себе, кусая губы до крови. — «Ты юрист. Ты стратег. Нельзя истерить. Истерика — это слабость. Он питается твоим страхом. Нужно собраться. Нужно стать холодной. Нужно найти его уязвимое место».

Но мысли путались, сбивались в кучу, разбиваясь о бетонную стену неотвратимости того, что происходило. Его колено случайно коснулось моего бедра на повороте, и я вздрогнула всем телом. Он даже не отодвинулся. Аксенов захватывал пространство, сантиметр за сантиметром, подавляя волю, заставляя смириться.

Машина начала замедляться. Мы подъезжали к ресторану. Я увидела яркую вывеску, швейцара в ливрее, дорогие машины на парковке. Островок роскоши и цивилизации.

Может быть, там мне удастся позвать на помощь? Может быть, я смогу устроить скандал? Кричать? Бить посуду?

— Даже не думай, — голос Виктора прозвучал прямо над ухом, словно он прочитал мысли. — Устроишь сцену — я выкуплю весь ресторан и выгоню всех к чертям. А тебя вынесут оттуда на плече. И тогда мы поедем не ко мне домой, а в места куда менее комфортные. Ты меня поняла?

Я посмотрела на него. В его глазах не было блефа. Он сделает это. Он действительно это сделает. Он не боится скандалов, не боится полиции. Он бог в своем извращенном мире.

— Поправь волосы, — скомандовал он, когда машина остановилась. — Ты выглядишь так, будто тебя только что поимели. А я люблю, чтобы моя женщина выглядела безупречно.

Моя женщина.

Слова ударили под дых. Я задохнулась. Хотелось вцепиться ему в лицо, выцарапать эти холодные глаза, но вместо этого я дрожащими руками пригладила растрепавшиеся пряди. Не потому, что подчинилась. А потому что мне требовалось время. Время, чтобы вдохнуть, выдохнуть и надеть маску. Маску ледяного спокойствия. Если я собираюсь выжить в этой клетке с тигром, я должна перестать быть жертвой. Я должна стать охотником. Или хотя бы притвориться им.

Дверь распахнулась. Охранник протянул мне руку. Я проигнорировала его ладонь и вышла сама, шатаясь на высоких каблуках, но удерживая равновесие. Вечерний воздух ударил в лицо стылой свежестью, но он не принес облегчения. Виктор вышел следом, поправил пиджак и, не спрашивая разрешения, жестко взял меня под локоть. Его пальцы сомкнулись на моей руке как кандалы.

— Улыбайся, Ирина, — шепнул он, ведя меня к входу, как скот на убой. — Люди смотрят.

Люди действительно смотрели. Я чувствовала их взгляды кожей — липкие, оценивающие, завистливые. Для них мы были идеальной картинкой из глянцевого журнала: влиятельный мужчина в безупречном костюме и его молодая спутница.

Никто не замечал, как его пальцы впиваются в локоть, пережимая артерии, никто не слышал, как мое сердце бьется о ребра с такой силой, что, казалось, сломает их изнутри. Мы плыли сквозь зал ресторана, и этот проход до боли напоминал дефиле по эшафоту.

Золотой свет люстр, звон хрусталя, приглушенный смех — все это сливалось в тошнотворную какофонию. Я улыбалась. Растягивала губы в механической, мертвой гримасе, потому что инстинкт самосохранения оказался сильнее гордости. Я превратилась в дрессированную зверушку на поводке, и поводок этот находился в руках чудовища.

Метрдотель расшаркался перед нами так низко, что едва не коснулся носом паркета. Виктор даже не кивнул. Он принимал это подобострастие как должное. Нас посадили за лучший стол — уединенная ниша, скрытая от посторонних глаз тяжелыми бархатными портьерами. Идеальное место для романтического ужина. Или для допроса.

Как только я опустилась в кресло, ноги предательски задрожали под столом. Я сцепила руки в замок, до белизны в костяшках, пытаясь унять эту постыдную дрожь. Аксенов сел напротив. Он заполнил собой все пространство, вытеснил воздух. Его присутствие давило, как гранитная плита.

— Меню, пожалуйста, — подскочил официант, но Виктор остановил его небрежным взмахом руки.

— Не нужно, — его голос звучал ровно, властно, не допуская возражений. — Принесите нам карпаччо из говядины, стейк «Флорентийский» средней прожарки, овощи гриль. И бутылку «Brunello di Montalcino» четырнадцатого года. Даме — то же самое, только стейк прожарки well done. Она не любит кровь.

Я вскинула голову, чувствуя, как внутри закипает ярость, горячая и едкая, как кислота. Он даже не спросил. Решил за меня, что я буду есть, пить, как будто я — безмолвный манекен. Аксенов нарочно унижал, демонстрируя тотальный контроль.

— Я не буду есть, — процедила, глядя ему в переносицу. — И пить с вами я тоже не буду. У меня аллергия на хамство.

— Будешь, Ирина, — он усмехнулся, и эта усмешка стала страшнее любого крика. — Ты бледная, как смерть. Мне не нужно, чтобы ты упала в обморок, когда мы поедем ко мне. Ешь. Это приказ.

— Я не ваша подчиненная, Аксенов. И не вещь. Вы можете заставить меня сесть за этот стол, но вы не заставите меня глотать куски, которые застревают в горле.

Официант, возникший словно из ниоткуда, начал бесшумно расставлять тарелки. Виктор проигнорировал мой ответ. Он взял приборы и принялся за еду с пугающим, первобытным аппетитом. Я смотрела, как он режет мясо — четкими, выверенными движениями хирурга или палача. Нож входил в плоть стейка легко, и я невольно представила, что это не мясо, а моя воля, которую он так же методично кромсает на куски.

Аксенов ел жадно, наслаждаясь каждым укусом, и при этом не сводил с меня глаз. В этом взгляде сквозил голод. Не гастрономический. Мужской, тяжелый, собственнический голод. Он пожирал меня глазами, раздевал, присваивал. Меня затошнило. Желчь подступила к горлу, смешиваясь с запахом трюфельного масла, который вдруг показался невыносимо приторным.