Стрельба стихла так же внезапно, как и началась. Наступила звенящая, оглушающая тишина, нарушаемая лишь моим сиплым дыханием и стонами умирающих охранников Петра где-то у машин.

Я с нечеловеческим усилием вывернулась из-под тела Аксенова и перевернула его на спину. Лунный свет, пробившийся сквозь облака, осветил его лицо.

Белое, как мел. Глаза закрыты. На груди, там, где распахнулось пальто, на белоснежной рубашке расплывалось огромное, пульсирующее багровое пятно.

Он пришел без бронежилета.

Глинский знал. Он стрелял наверняка. Прямо в сердце. Или рядом. В ту самую точку, куда метят убийцы.

— Витя... — я прижала ладони к ране, пытаясь остановить этот кошмарный поток жизни, утекающий сквозь мои пальцы. Кровь была горячей, густой и липкой. — Пожалуйста... Открой глаза. Слышишь? Я приказываю тебе! Ты же любишь командовать! Так командуй!

Мои руки скользили. Я зубами вцепилась в остатки веревки на левом запястье, сдирая кожу, рвала узлы, не чувствуя боли. Освободив руку, я снова прижала ее к его груди, давя изо всех сил.

— Не умирай... — шептала я, захлебываясь слезами, которые падали на его бледное лицо, смешиваясь с грязью. — Ты не имеешь права! Ты обещал! Ты сказал, что вытащишь меня! Так вытаскивай! Не бросай меня здесь одну!

Его ресницы дрогнули. Едва заметно, как крылья бабочки. Он сделал вдох — судорожный, хриплый, с клокотанием в груди. Уголок его рта дернулся в слабой попытке улыбнуться.

— Живая... — выдохнул он. Звук был тихим, шелестящим, но для меня он прозвучал громче иерихонской трубы. — Цела?

— Заткнись! — зарыдала я, гладя его по щеке окровавленной рукой, оставляя на ней багровые разводы. — Молчи! Береги силы! Скорая! Где эта чертова скорая?!

Я оглянулась. Люди Виктора уже бежали к нам. Темные силуэты, оружие наизготовку, но теперь их стволы смотрели в землю. Кто-то кричал в рацию. Кто-то тащил аптечку.

— Ирина Львовна, отойдите! — грубые руки подхватили меня под мышки, оттаскивая от Виктора. — Дайте медикам работать!

— Нет! — я билась в их руках, как дикая кошка. — Не трогайте меня! Я не уйду! Я буду с ним!

— Пустите ее... — прохрипел Виктор, и охранники тут же разжали хватку.

Я рухнула на колени рядом с ним, хватая его за руку. На ощупь, ладонь была ледяной, но пальцы слабо сжали мои в ответ.

— Дура... — прошептал он, глядя на меня с такой нежностью, что у меня разорвалось сердце. — Зачем... позвонила?

— Потому что я не могла позволить тебе умереть! А ты… — выкрикнула я, не заботясь о том, кто нас слышит. — Ты все равно приперся! Ты подставился! Ты знал, что он выстрелит!

— Знал, — его глаза начали закатываться. — Зато ты... Цела. Это... Хороший размен.

— Нет! Плохой! Это нечестная сделка! Я ее аннулирую! Слышишь, Аксенов? Я подам апелляцию! Ты не умрешь!

Вдали послышался вой сирен. Нарастающий, пронзительный. Полиция. Скорая. Они успели. Почти успели. Но Виктор угасал на глазах. Пятно на рубашке перестало расти — дурной знак. Давление падает. Сердце останавливается.

— Держись, — я сжала его руку двумя руками, пытаясь передать ему свое тепло, свою ярость, свою жажду жизни. — Только держись. Не смей закрывать глаза. Смотри на меня! Смотри на меня, Виктор!

Его веки опустились. Рука в моей ладони обмякла, став тяжелой и чужой. Тишина леса накрыла нас окончательно, и в этой тишине я услышала, как внутри меня что-то оборвалось. Струна, натянутая до предела, лопнула, оставив после себя звенящую пустоту.

— Нет... — прошептала я, тряся его за плечи. — Нет, нет, нет! Витя!

Медики из спецбригады охраны, подбежавшие первыми, уже рвали на нем рубашку, прикладывали какие-то датчики, вкалывали адреналин прямо через ткань брюк. Я видела их напряженные лица, слышала отрывистые команды: «Нитевидный!», «Готовьте дефибриллятор!», «Грузим, быстро!», но все это долетало до меня словно сквозь толщу воды.

Я сидела в грязи, посреди трупов и гильз, сжимая руку мужчины, который только что отдал за меня жизнь, и понимала одну страшную, необратимую вещь: я больше никогда не буду прежней Ириной Яровой. Той принципиальной, независимой стервы больше нет. Она умерла здесь, на сорок четвертом километре, вместе с Глинским. А та, что осталась... Она навсегда принадлежит этому человеку. Живому или мертвому.

Меня подхватили, повели к машине реанимации, куда уже грузили носилки с Виктором. Я шла, не чувствуя ног, не замечая холода, не замечая ничего, кроме бледного профиля Аксенова под маской кислородного аппарата.

Двери скорой захлопнулись, отрезая нас от ночного кошмара, но самый страшный бой был еще впереди.

Внутри реанимобиля пахло смесью спирта, дешевого пластика и того особого, металлического запаха крови. Сирена выла над головой, словно раненое животное, заглушая мои собственные мысли. Но она не могла заглушить тот монотонный, сводящий с ума писк кардиомонитора, отсчитывающего последние секунды жизни человека, которого я приговорила к расстрелу своей глупостью.

Машину трясло на ухабах. Каждая кочка отзывалась во мне физической болью, будто это мои внутренности перемалывали в мясорубке, а не подвеску автомобиля.

Я сидела на узкой откидной скамье, вжавшись в угол, и не могла оторвать взгляда от Виктора. Он лежал на носилках — огромный, неестественно бледный, с разорванной на груди рубашкой, обнажающей влажную от пота и крови кожу. Грозный тиран, хозяин жизни, мой персональный тюремщик и мой спаситель теперь выглядел сломанной куклой.

Куда делась его стальная уверенность? Где тот ледяной взгляд, от которого хотелось спрятаться под стол? Осталась только серая маска, заострившиеся черты лица и синева вокруг рта.

— Давление шестьдесят на сорок! — крикнул врач, молодой парень с безумными глазами, нависая над Аксеновым. — Пульс нитевидный! Адреналин, куб, внутривенно, быстро!

Медсестра, женщина с каменным лицом, привыкшая видеть, как обрываются жизни, вонзила иглу в вену на его сгибе локтя.

Я дернулась, словно укололи меня. Моя рука потянулась к нему, но замерла в воздухе. Я боялась коснуться. Боялась, что мое прикосновение станет тем последним граммом на чаше весов, который утянет его в небытие.

Мои ладони испачкались в земле, чужой крови, пороховой гари. Я была ходячей уликой, преступной халатностью, воплощенным форс-мажором, разрушившим его идеальную систему защиты.

— Дыши, — шептала я, и губы не слушались, пересохшие, разбитые в кровь. — Аксенов, я запрещаю тебе умирать. Слышишь? Это нарушение договора! Ты обещал мне безопасность, а сам... Ты не имеешь права расторгать сделку в одностороннем порядке!

Монитор вдруг изменил тональность. Ритмичный писк сбился, задрожал, превратился в хаотичную дробь, а затем — в протяжный, пронзительный вой. Прямая линия. Зеленая черта, перечеркивающая будущее.

Этот звук ударил меня сильнее, чем пуля. Мир схлопнулся. Исчезли стены машины, исчезла дорога, исчезло само время. Осталась только эта зеленая полоса и осознание конца.

— Остановка! — рявкнул врач. — Асистолия! Заряжай двести! Всем отойти!

— Нет! — мой крик сорвал голосовые связки. Я бросилась к носилкам, забыв про страх, забыв про правила. — Не смей! Витя! Не уходи!

Сильная рука медсестры отшвырнула меня назад, к стене. Я ударилась затылком о шкафчик с медикаментами, но боли не почувствовала. Она расползалась в груди. Там, где мое собственное сердце пыталось разорваться на части, чтобы отдать свою энергию ему.

— Не мешать! — прорычала медсестра, ее глаза метали молнии. — Хотите, чтобы он выжил? Сидите тихо!

Врач прижал «утюги» дефибриллятора к груди Виктора. Тело Аксенова выгнулось дугой, словно через него пропустили молнию, и с глухим стуком опало обратно на носилки.

Звук мертвого тела, ударяющегося о кушетку — самый страшный из тех, что я когда-либо слышала. Страшнее выстрелов. Страшнее угроз Глинского.

Я смотрела на монитор. Прямая линия. Ничего. Ни единого всплеска.