— Еще раз! Триста! Разряд!

Снова удар. Снова тело подбрасывает чудовищная сила электричества. И снова тишина, разрезаемая лишь воем сирены и писком прибора.

Я сползла по стенке на грязный пол, закрывая рот ладонями, чтобы не завыть в голос. Слезы текли по лицу сплошным потоком, смешиваясь с грязью, разъедая ссадины.

Я молилась.

Я, циничный адвокат, верящий только в факты, прецеденты и силу закона, сейчас молилась всем богам, которых знала.

Я была готова подписать любой контракт, с дьяволом, с судьбой, с кем угодно. Заберите все. Заберите карьеру, заберите свободу, заприте меня в его проклятом «умном доме» на веки вечные. Только верните его.

— Ты не можешь так поступить, — шептала я в пол, захлебываясь истерикой. — Ты же все контролируешь. Ты же Аксенов. Ты не можешь проиграть какой-то жалкой пуле. Вставай! Вставай, черт бы тебя побрал!

В голове вспышкой пронеслось воспоминание: бассейн, вода, его сильное тело, его губы на моих губах. Тогда я испугалась и сбежала. Я назвала это насилием, принуждением.

Какой же дурой я была! Я боролась с ним, отстаивая жалкие границы, свою драгоценную независимость, не понимая, что единственное место, где я была по-настоящему живой — это рядом с ним.

Он не запирал меня. Он строил крепость, чтобы защитить от таких, как Глинский. А я открыла ворота врагу.

— Витя... — я подняла голову, глядя на его неподвижное лицо. — Я люблю тебя. Слышишь? Я люблю тебя, ненормальный ты деспот. Пожалуйста, вернись. Я не смогу жить с твоей кровью на руках. Это пожизненное заключение, Витя. Ты же не хочешь, чтобы я страдала? Ты же, по-своему, заботился обо мне?

Врач уже не кричал. Он работал молча, яростно, делая непрямой массаж сердца. Я видела, как прогибается грудная клетка Виктора под его руками.

Хруст. Возможно, сломаны ребра. Плевать. Ребра срастутся. Лишь бы сердце забилось.

— Качай! — сипел врач, пот градом катился с его лба. — Не останавливайся! Адреналин, еще куб!

Время превратилось в тягучую, липкую субстанцию. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я смотрела на линию на экране и гипнотизировала ее. Ну же. Ну же. Дрогни. Сделай хоть что-нибудь!

И она дрогнула.

Сначала слабый, неровный всплеск. Потом еще один. Потом неуверенный, но ритмичный писк. Пик-пик-пик.

— Есть ритм! — выдохнул врач, отваливаясь к стене и вытирая лицо рукавом халата. — Синусовый. Слабый, но есть. Живучий мужик. Другой бы уже давно отъехал с такой дырой в груди.

Я зарыдала в голос, уткнувшись лбом в колени. Меня трясло так, что зубы стучали, выбивая дробь.

Жив. Он жив.

Условно, на волоске, на честном слове и адреналине, но жив. Апелляция принята. Дело отправлено на доследование.

Машина резко затормозила, меня качнуло вперед. Задние двери распахнулись, и в салон ворвался холодный ночной воздух и яркий свет прожекторов приемного покоя.

Крики, суета, новые лица в белых халатах.

— Огнестрельное, проникающее в грудную клетку! Большая кровопотеря! Геморрагический шок третьей степени! Готовьте операционную, срочно! Группа крови первая положительная, заказывайте плазму!

Каталку с Виктором выдернули из машины и покатили к дверям больницы. Я вывалилась следом, едва не упав на асфальт. Ноги были ватными, непослушными, словно чужими. Я побежала за каталкой, спотыкаясь, хватаясь за поручни, за стены, за воздух.

— Витя! — звала я, хотя понимала, что он не слышит.

Он оставался там, в темноте, на грани миров, и я должна была быть рядом, чтобы держать его за руку, чтобы стать его якорем.

Мы влетели в коридор приемного покоя. Яркий люминесцентный свет резал глаза после темноты леса.

Люди шарахались от нас.

Я мельком увидела свое отражение в стеклянной двери и ужаснулась: растрепанная ведьма с безумными глазами. Лицо в грязи и разводах туши, белая блузка превратилась в багровую тряпку, пропитанную кровью Аксенова.

Я выглядела как выходец из ада. Но мне было плевать. Пусть смотрят. Пусть шарахаются.

Перед дверями с надписью «ОПЕРАЦИОННЫЙ БЛОК. ВХОД ВОСПРЕЩЕН» каталку остановили на секунду, чтобы перехватить управление.

— Стойте! — я схватила врача за рукав, оставляя на белой ткани кровавый отпечаток. — Я с ним! Я его жена... Я его адвокат... Я должна быть там!

— Девушка, нельзя! — врач жестко отцепил мои пальцы. Его глаза были полны сочувствия, но в них читалась стальная непреклонность профессионала. — Там стерильная зона. Вы ничем не поможете, только мешать будете. Ждите здесь. Мы сделаем все возможное.

— Но он... — начала я, но двери уже захлопнулись перед моим носом, отрезая меня от Виктора. Красная лампочка над входом зажглась, как приговор: «ИДЕТ ОПЕРАЦИЯ».

Я осталась одна в пустом, холодном коридоре.

Прислонившись спиной к крашеной стене, я медленно сползла вниз, прямо на холодный линолеум. Ноги окончательно отказали. Силы, которые держали меня все это время на адреналиновом пике, внезапно иссякли, оставив после себя звенящую пустоту.

Я посмотрела на свои руки. Они были красными. Кровь Виктора засохла, стягивая кожу, забившись под ногти, въевшись в линии судьбы на ладонях. Я попыталась стереть ее, но только размазала.

Мимо прошла санитарка с ведром. Она посмотрела на меня с испугом и жалостью, потом достала из кармана одноразовый стаканчик, налила воды из кулера и протянула мне.

— Попей, дочка, — сказала она сердобольно. — На тебе лица нет. Муж, что ли?

Я взяла стаканчик дрожащими руками, расплескивая воду. Вода была ледяной, но я не чувствовала вкуса.

— Нет, — прохрипела я. — Не муж. Но он для меня... Все.

Я сказала правду. Виктор стал для меня врагом, другом, спасителем, палачом, любовью и болью. Он заполнил собой все пространство моей жизни, вытеснив работу, принципы, гордость. Если он умрет за этими дверями, я останусь пустой оболочкой. Выпотрошенной куклой, которую забыли на полке.

Я вспомнила про телефон. Тот самый айфон, который спас мне жизнь. Я достала его из кармана. Экран треснул — видимо, разбился, когда мы падали. Но он работал. На заставке — стандартные обои. Никаких фото. В списке вызовов — один исходящий. «Виктор». И один входящий. «Виктор».

Я сжала телефон в руке так, что побелели костяшки. Это была моя единственная связь с ним сейчас. Тонкая цифровая нить.

Время шло. Минуты складывались в часы. Я не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Вечность? Я сидела на полу, не реагируя на предложения медсестер дать мне успокоительное или обработать раны. Я не хотела успокаиваться. Я хотела чувствовать эту боль, этот страх, потому что пока мне больно — я знаю, что он борется. Если боль уйдет, значит, все кончено.

Коридор начал наполняться людьми. Приехали какие-то мужчины в строгих костюмах — юристы Аксенова, наверное. Они о чем-то тихо говорили с врачами, показывали документы. Кто-то подошел ко мне, предлагал помощь, кофе, одежду. Я лишь качала головой, не поднимая глаз. Мне ничего не было нужно. Только чтобы погасла эта проклятая красная лампа над дверью.

В голове крутились обрывки фраз, сказанных в лесу. «Я не стал тебя покрывать». «Она выбрала меня». Он защищал не себя. Он защищал прошлое, о котором я ничего не знала, и будущее, которого у нас может не быть.

Он знал, что Глинский выстрелит, просчитал этот вариант. Как шахматист, жертвующий ферзя, чтобы спасти короля. Только королем в этой партии была я. Пешка, возомнившая себя королевой.

Какая ирония. Я всю жизнь боролась за права женщин, за равенство, доказывала, что могу сама за себя постоять. А в итоге, когда пришла настоящая беда, я просто стояла и смотрела, как мужчина умирает за меня.

Весь мой феминизм и чертова независимость разбились о простой биологический факт: он сильнее. И он использовал эту силу, чтобы закрыть собой.

Вдруг двери операционной бесшумно разъехались. На порог вышел хирург — уставший, с серым лицом, стягивая с рук окровавленные перчатки. Маска висела у него на шее.

Я вскочила на ноги, игнорируя головокружение. Сердце замерло, пропустив удар. Я пыталась прочесть приговор по его глазам, но в них сквозила усталость и профессиональная отстраненность.