Финн: Можем поговорить лично, а не в переписке?

Ава: Я сегодня с Максом, не знаю, когда он уйдет. Завтра?

Финн: Я скажу, когда освобожусь после встречи с отцом, и ты сможешь зайти, если захочешь.

Он присылает адрес. Пальцы замирают над экраном — стоит ли отправлять флиртующее сообщение, о котором потом пожалеешь? Решаюсь.

Ава: Это предлог снова остаться со мной наедине?

Финн: Ну да, но совсем не в том смысле, обещаю.

Финн: Есть кое-что, о чем мне нужно с тобой поговорить.

Не знаю, обижаться ли. То есть он не хочет остаться со мной наедине?

Финн: Черт, это прозвучало так, будто я бы не хотел.

Финн: Я ОЧЕНЬ Хочу.

Финн: Очень.

Финн: Но мне нужно обсудить с тобой кое-что, и это может все изменить.

Финн: И пока мы здесь, хочу уточнить.

Финн: Ты мне нравишься не только из-за вчерашнего.

Финн: Хотя я думал, это очевидно.

Финн: Удивлен, что ты еще не послала меня за назойливость.

Финн: Бесконечно рад, что этого не случилось.

Финн: Но пойму, если так произойдет.

Финн: Агх, почему я не могу говорить нормально.

Финн: Чувствую, как деградирую.

Финн: Я слишком много пишу? Слишком напорист?

Финн: Да?

Финн: Неееет.

Финн: Можешь отвечать в любое время.

Финн:..

Финн:???????

Финн: О боже, Ава.

Финн: Пожалуйста, ответь и прекрати мои мучения.

Финн: Помоги.

Финн: Пока.

Я пытаюсь представить, как он набирает эти сообщения, его волосы становятся все более взъерошенными с каждым проведенным по ним движением руки, и сердце трепещет от этой картины. Похоже, невозмутимый Финн О'Каллаган не так уж и невозмутим.

Я никогда не хотела ничего сложного, но если это выглядит так, возможно, я не против.

Ава: Увидимся завтра вечером, Финн.

После особенно фальшивого смеха из телевизора Макс поворачивается ко мне.

— Ты и Финн — это что-то серьезное, да?

Я зарываюсь под одеяло с недовольным ворчанием и засовываю телефон между подушками дивана, будто он может прочитать сообщения отсюда.

— Можем мы не притворяться, что мы из тех братьев и сестер, которые обсуждают подобное?

— Ладно, ладно, — смеется он, шевелясь в своем коконе из одеяла и касаясь меня мерзкой ногой, от чего меня чуть не выворачивает.

Я отодвигаюсь, и мысли уплывают к вчерашней вечеринке. В памяти всплывает что-то смутное.

— Кстати, ты поговорил с Дилан? Высокой девушкой, которая пришла ближе к середине?

Он хмурится, пытаясь вспомнить.

— Кажется, да. В синих джинсах? С потрясающей по... — Он кашляет, вспомнив, с кем говорит. — Глазами. Потрясающими глазами?

— Тонко. — Он сдерживает виноватую ухмылку, и я продолжаю: — Но да. Она очень симпатичная.

— Разве ее не звали Эллен? Почему я все время называл ее Эллен?

— Потому что она, наверное, была слишком вежлива, чтобы поправить. Она работает со мной в кафе, но хочет когда-нибудь поехать путешествовать. Я хотела вас как следует познакомить, но совсем забыла.

Он поднимает брови и бормочет.

— Интересно, почему.

— Прости, что? — я подношу руку к уху.

— Я сказал, что прекрасно понимаю, почему твои мысли были заняты другим. Ты была слишком занята жутко напряженными взглядами с Финном на глазах у всех, думая, что никто не заметит.

Теперь я бесконечно рада, что Макс сходил в магазин ближе к концу вечера.

— Что случилось с «не обсуждать личную жизнь»?

— О, так ты признаешь, что это твоя личная жизнь?

— Я не собираюсь это комментировать. — Я забираю себе большую часть одеяла, но он дергает его обратно.

— Неважно. Он мне понравился. Так что если бы у вас что-то было, это было бы здорово. Мне кажется, в последнее время ты стала счастливее. — Он повторяет то, что Джози сказала мне пару недель назад. Неужели присутствие Финна так на меня повлияло? — И если он рядом, тебе будет проще принять мои новости.

Я перестаю тянуть одеяло, и живот сжимается вместе с руками.

— Какие новости?

Мне сразу хочется сбросить одеяло, содрать с себя кожу — в комнате будто стало на пятьдесят градусов жарче, а в груди закипает паника.

Макс играет с ярлыком на подушке.

— Все нормально, ничего серьезного. Не так серьезно, как в прошлый раз.

Надежда прорастает, как сорняк сквозь трещины в асфальте. Достаточно малейшего света — и она пробивается, неукротимая. Но всегда есть риск, что на нее наступят.

— Макс. Что «не так серьезно»?

Сердце стучит в висках, и я уже знаю, что он скажет. Но слова все равно сбивают меня с ног.

— На последнем обследовании врачи нашли кое-что подозрительное. Думают, рак вернулся рядом с прежним местом. На этот раз в районе тазобедренного сустава.

И вот — ставни захлопнулись, окна заколочены, и никакой луч света уже не пробьется. Потому что теперь важно только это. Страх, годами живший в глубине души, поднимает голову.

Миллион вопросов проносятся в голове, как бегущая строка, но я начинаю с главного.

— Ты в порядке?

Он тяжело вздыхает, натянутая улыбка кривит его губы. Прошло всего шесть лет с прошлого раза, но теперь он выглядит гораздо старше. Он прожил больше. Пережил больше.

— Я справлюсь. Может, это ложная тревога. Может, ничего нет. — Ему не нужно говорить «но, скорее всего, нет». Я и так это слышу. — Я всегда знал, что это возможно. Замена сустава должна была предотвратить рецидив, но гарантий не было. Видимо, болезнь не смогла удержаться подальше. — Он пытается пошутить так, как мы не шутили годами — теми старыми, горькими шутками, которые рождались в бреду от страха, над которыми наши родители не могли смеяться, потому что это было слишком больно. — Я, видимо, неотразим. Что, впрочем, неудивительно.

Я медленно киваю, стараясь не показать, что творится у меня внутри.

— Когда узнаешь подробности?

— На прошлой неделе были анализы...

— Я могла пойти с тобой.

— Не нужно. Серьезно, — он толкает меня под одеялом, — для меня это не впервые. Я и так постоянно хожу на обследования. Результаты скоро будут, и если это действительно оно, скорее всего, пройду курс радиотерапии, чтобы точечно воздействовать на очаг.

— Не химия? Или операция? — пальцы сами сжимаются, ногти впиваются в ладони, а перед глазами в HD-качестве разворачиваются воспоминания о прошлом. Тело будто пронзает озноб, а кожа кажется чужой.

Он понимает, почему я спрашиваю. Конечно, понимает.

— Вряд ли. Так что не паникуй.

— Я не паникую, — моментально отвечаю я, выравнивая выражение лица. Пока Макс передо мной, он не должен увидеть правду. Моя единственная задача — быть рядом, быть спокойной. Для него.

— Я догадывался, что что-то не так, но не хотел признавать, — бормочет он. — Нога странно себя вела. Думал, это из-за нагрузки — сустав начал капризничать. Он всегда был чувствительнее к боли после всего, что было. Но знал, что скоро обследование, так что подождал.

— Макс... — мягко упрекаю я. Почему он не настоял на раннем приеме? Как он мог так легкомысленно относиться к здоровью, зная, что на кону?

Он пожимает плечами, и внезапно выглядит пятилетним.

— Знаю, я идиот. Поверь, мама с папой мне это уже объяснили. — Он ловит мой взгляд. — Я сказал им на днях, но хотел сказать тебе лично. И хотел, чтобы мы оба повеселились вчера. Хотел побыть нормальным чуть дольше, пока все снова не пойдет наперекосяк.

В прошлый раз именно это было для него самым тяжелым: зависеть от людей, терпеть их жалость, разрушать яркую жизнь, которую он так любит. Неудобство не меньше, чем кошмар.

Я обнимаю его, и все возвращается: все, что я годами пыталась забыть. Страх, не дававший спать. Ужас при виде звонка отца в телефоне — зная, что он звонит с плохими новостями. Приходилось осторожно обходить катетер на его руке, когда я его обнимала. Как он выглядел в больничной койке, его жизнь — в металлических руках аппаратов. Как мое сердце так и не оправилось после того самого дня.