Фэллон взяла лист бережно, внимательно его разглядывая. На ее лице сменялись самые разные выражения, пока она сдерживала нахлынувшие чувства. Голос ее дрогнул:

— Это лучший рисунок, что мне когда-либо дарили.

Тео сиял от счастья, а потом зевнул и посмотрел на меня.

— Я хочу спать.

Меня пробил шок. За тот месяц, что он жил со мной, ни разу мальчишка не предлагал пойти спать сам.

— Ладно, тогда скажи Фэллон спокойной ночи, и я тебя уложу.

Он обнял Фэллон, прижал к груди мягкую игрушку и ушел в сторону комнаты Лорен. К нашему возвращению кто-то сменил простыни и поставил раскладушку, хотя я говорил, что не стоит.

— Кровать или раскладушка? — спросил я.

Он посмотрел на раскладушку, как на странную игрушку, и сразу забрался на огромную кровать.

Я подтянул одеяло к его подбородку, достал из рюкзака книгу и начал читать. Он уснул, не дослушав и половины. Я оставил дверь в ванную приоткрытой вместо ночника, выключил свет и вышел в большую комнату.

Фэллон свернулась в углу дивана под пледом и включила телевизор. И, как и Тео, уже спала. Она расплела косу по возвращении домой, и теперь светлые волосы струились вокруг ее лица мягкими кудрями. Сон смягчил ее черты, сделав их моложе. Или, может, именно спящей она выглядела на свой возраст.

На ней были шорты для сна и огромная футболка, которая все время сползала с плеча, дразня меня проблесками голой кожи и напоминая, как гладка она была под моими пальцами, когда мы играли на озере.

Я отвел взгляд, заметив рисунок, оставленный ею на кофейном столике.

Три человечка-палочки в синем пятне, которое, наверное, было водой. У всех странно большие улыбки на круглых лицах, а вокруг головы Фэллон — контурные сердечки. Увидев его, почувствовав ту любовь, которую Тео пытался передать рисунком, я снова вспомнил те мимолетные образы, что мелькнули в моей голове днем.

Семья. Мы выглядели как чертова семья. Невозможная, нереальная.

Словно магнит, меня снова потянуло к Фэллон. Усталость накрыла ее так же стремительно, как и Тео. Прежде чем я успел себя остановить, я уже пропускал сквозь пальцы шелковистую прядь ее волос. Они всегда были обманчивы — густые волны казались грубыми, а на деле были мягкими и гладкими.

Чем дольше я на нее смотрел, тем сильнее разрасталась боль в груди, пока не начала угрожать обрушиться лавиной.

Я всегда думал, что мужчина, который окажется рядом с Фэллон, будет самым везучим на этой планете. И меня бесило, что она позволила этому неудачнику Джей Джею быть этим мужчиной столько лет. Он не заслуживал ее. Ни разу. Но, может, правда была в том, что ни один мужчина не был бы ее достоин. Эта яростная красавица заслуживала кого-то, кто ради нее будет карабкаться на небоскребы и парить в небе — настоящего супергероя.

Я ненавидел, что часть той подростковой ярости угасла в ней, пока она жила в Сан-Диего. Я видел, как она медленно таяла последние шесть лет, но теперь, может, потому что меня долго не было рядом, потеря стала еще заметнее.

Возвращение на ранчо пока не вернуло ей эту силу. Но я видел намеки на то, что она еще жива. В ее улыбке. В вызове, который она мне бросила. В том, как она коснулась меня под водой.

Мое тело снова напряглось, едва я вспомнил ее слова.

Черт. Пора было уложить ее спать. Пусть закроется в своей комнате, а я запрусь в той, что напротив, и постараюсь забыть то, что она бросила мне напоследок:

Если память мне не изменяет, Кермит, ты всегда сворачивал у самой финишной черты. А у меня проблем перейти ее не было.

Раздражение на нас обоих заставило меня поднять ее на руки с куда большей силой, чем я собирался. Она что-то пробормотала во сне — тихо, невнятно, — но не проснулась. Голова ее скользнула мне на плечо, губы чуть разошлись, пока я шел по коридору и пинком открывал дверь ее комнаты.

В ванной горел свет, и одинокий луч падал на изумрудное покрывало. Я перехватил ее удобнее, чтобы откинуть одеяло, и уложил на кровать. Собрался отойти, но ее пальцы вцепились в мою футболку, не отпуская, и когда я посмотрел на нее, меня встретили сонные, но ясные глаза.

— Что ты делаешь? — спросила она хрипловато, голос сам по себе звучал низко и сексуально.

— Укладываю тебя в постель.

— Мне не четыре года, Паркер. Я не ребенок, — веки ее дрогнули и опустились, словно они были слишком тяжелыми. — Я вообще не уверена, что когда-то им была.

В этих словах было столько боли, и в то же время это была правда. Разве я сам не думал об этом, когда спорил с Тедди?

Я попытался вырваться снова, но ее хватка лишь крепче сомкнулась на моей футболке.

— Отпусти, Утенок.

Длинные ресницы поднялись, и в янтарных глазах я увидел такое же жгучее, живое, яростное желание, что горело во мне самом. Оно едва не сбило меня с ног.

— Трус, прям как цыпленок, — прошептала она, голос был густым от эмоций и переплетенного с ними вожделения. — Хотя нет… куры как раз-таки очень настойчивы, когда хотят чего-то. Они не отступают. Ты скорее корова… плетешься в сторону при первом признаке опасности.

— И ты — эта самая опасность? — слова вырвались прежде, чем я успел их сдержать. Грубые, сердитые — потому что оба мы знали правду. Она и была опасностью. Всегда.

Она дразнила меня поднятой бровью, взгляд ее упал на мои губы. Желание сжигало меня изнутри. Разве она не понимала, сколько мне стоит сдерживаться? Не требовать ее. Не принимать все те немые приглашения, что она столько лет посылала? Я не был чертовым трусом. Мне приходилось прилагать больше усилий, чем на любом задании, чтобы каждый раз отталкивать ее, когда мы оказывались так близко.

— Должна быть очень опасной, если могу заставить «морского котика» бежать, — выдохнула она.

Я не понял, кто из нас двинулся первым или это была сама гравитация, притянувшая нас друг к другу. Но наши губы оказались так близко, что, если бы я хоть что-то сказал, они бы соприкоснулись.

Страх холодной волной прошелся по мне. Страх, что я проиграл эту битву. Что больше не смогу бороться. Но я не двинулся. Не сделал тот последний вдох, который стал бы началом поцелуя. Я просто смотрел, тонул в голоде ее глаз, пока каждая клетка моего тела умоляла меня погрузиться в них. В нее. Взять то, что всегда было для меня запретным.

Кроме того, она не моя.

Она. Не. Моя.

Она закрыла глаза, разжала пальцы, отпустила меня и снова поставила между нами расстояние. И я поймал себя на том, что ненавижу эти жалкие сантиметры, хотя мгновение назад боялся нашей близости.

— Не волнуйся, Лягушонок, — сказала она, — я поклялась, что больше никогда не дам тебе шанса меня отвергнуть. Так что не считай это приглашением. Ты свободен. Навсегда.

Я ненавидел это. Почти так же сильно, как пустоту между нами. Я не хотел быть свободным. Я хотел быть на крючке, болтаться на леске, которую держит только она. Я хотел, чтобы она тянула меня к себе, сантиметр за сантиметром.

Но я все равно не двинулся. Мое тело, разум и сердце сражались друг с другом.

Взять ее. Оставить ее. Полюбить ее.

И именно последняя мысль заставила меня резко отпрянуть.

Полюбить? Какого черта?

Я ведь любил ее. Как любят семью. Друзей. Людей, которые важны тебе.

И, возможно, иногда, в темных закоулках моего сознания, я думал, что могло быть нечто большее… до того, как клятвы и честь остановили меня от того, чтобы взять то, что она предлагала.

Любовь, как у моих родителей или у ее отца с Сэди, — это не то, что я мог бы иметь с Фэллон. Не только потому, что такая всепоглощающая, вечная любовь — редкость, но и потому, что я не мог бы оставить семью одну, пока сам уходил бы воевать на войне, о которой никто на свете даже не подозревал.

Я снова сделал то, что всегда делал, — отошел, убедив себя, что поступаю правильно, что это и есть настоящий героизм. Но, уходя из ее комнаты и закрывая за собой дверь, я впервые подумал, что, возможно, она была права.

Я и правда трус. Чертов трус.