Настоящее

Возьми себя в руки, придурок.

Насмешка прозвучала, как голос моего бывшего лейтенанта из Академии. Или, может, это было вперемешку — его голос, папин, Рэйфа и мой собственный — пока я незаметно пытался привести себя в порядок под водой. Если бы Тео не крикнул, кто знает, что бы я сделал с этими манящими розовыми губами. Мокрыми. Теплыми. Готовыми к поцелую.

Сколько раз она ясно давала понять, что они могут быть моими? Что вся она может быть моей?

Я сбавил обороты, досчитав до тридцати и напоминая себе все причины, по которым нам не стоит переплетать наши тела.

Я годами защищал ее и слишком часто терпел неудачу.

Рэйф взбесится, если я трону его дочь.

Папа будет разочарован.

И решающий удар — моя команда «морских котиков» ждет, пока я разберусь со своими тараканами, чтобы вернуться на базу и снова приступить к тренировкам.

Когда я посмотрел на пирс, Фэллон уже держала Тео на руках — поймала его легко, когда он прыгнул к ней. Она что-то сказала ему, и он захихикал, а в следующий миг радость, исходившая от них, заставила меня на краю сознания ухватиться за внезапную мысль. Идею, как оставить их обоих рядом. Как сделать нас единым целым. Но мысль была такой ошеломляющей и быстрой, что исчезла, прежде чем я успел зацепиться за нее. И оставила после себя новое, неожиданное желание.

Семья. Дом.

Чертова дрянь, о которой любой «морской котик» знает лучше, чем мечтать. Миссия — это твоя жизнь. Команда — это твоя семья. Работа — это твой фокус. Не люди. Не тот, кто ждет тебя дома, боясь, что ты не вернешься.

Я поклялся умирающему деду, что продолжу его наследие.

Но обдумать ускользающую картинку я не успел, на меня налетели два тела. Фэллон и Тео толкали, брызгались, пытались меня утопить. Я сопротивлялся, осторожно, чтобы не поранить Тео, и еще осторожнее, чтобы не касаться Фэллон в тех местах, где я совсем потерял голову, когда щекотал ее.

Следующие полчаса мы играли в воде, как дети. С Фэллон мы по очереди подбрасывали Тео в воздух, жилет держал его на плаву, и он, визжа от восторга, снова плюхался в озеро.

Когда на его руках выступила гусиная кожа, я объявил перерыв. Пока они вдвоем выбирались на пирс, я нырнул и стал прочесывать дно в поисках наших очков. Несколько долгих минут без воздуха и вот, наконец, я вынырнул, победоносно держа обе пары.

Я подтянулся на пирс и, поклонившись, вручил Фэллон ее очки.

— Твой приз, принцесса.

Она закатила глаза и выхватила их, но ответить не успела, Тео воскликнул:

— Я хочу есть!

Его взгляд был прикован к закусочной на берегу.

— Ты всегда хочешь есть, — поддел я его, вытирая полотенцем. — Как будто у тебя вместо желудка пустая яма. Дай-ка проверю. — И я заурчал губами у него над пупком, вызывая очередной заливистый смех.

Когда я поднял голову, Фэллон уже наблюдала за нами — в солнечных очках, так что я не мог прочитать ее взгляд, но лицо снова стало серьезным.

Я поднял бровь, специально посмотрев на полотенце, которым она вытиралась. Вместо того чтобы обернуть им тело, она бросила мне вызывающий взгляд — и швырнула полотенце в корзину для использованных. Потом сунула ноги в обувь из водонепроницаемой сумки и неторопливо пошла через пляж из гальки к закусочной.

Я еле уговорил Тео надеть ботинки, и он тут же умчался за ней. Я собрал остальные вещи и три спасательных жилета и пошел следом.

— Займи столик. Я сейчас, — сказала Фэллон, махнув рукой в сторону свободных мест.

Она не остановилась у кассы — открыла боковую дверь домика и исчезла. Через окно я видел, как она разговаривает с поваром и девушкой за прилавком. Они оба смеялись над чем-то, что она сказала. Это была та Фэллон, с которой я вырос. Она умела разговаривать с кем угодно и мгновенно располагать к себе людей. Но если ты перейдешь ей или тому, кого она любит, дорогу — молись о пощаде.

Мы с Тео сели за стол под полосатым сине желтым зонтом. Он выглядел вымотанным, и я надеялся, что хоть сегодня он не проснется посреди ночи.

Фэллон вышла из закусочной с подносом, нагруженным начос, горячими крендельками и тремя замороженными лимонадами. Настоящий пир из вредной еды — такой, которой я изо всех сил старался не кормить Тео после той самой первой, отчаянной, сумбурной недели, когда он стал жить со мной.

— Если будешь постоянно его так баловать, он захочет жить с тобой вечно. Правда, приятель?

Глаза Тео загорелись, он кивнул и прижал к груди стаканчик с крендельками, словно боялся, что я его отберу. Я усмехнулся и потянулся к тарелке с начос, щедро покрытых копченым карне асадой, настоящим сыром и домашней сальсой, от одного запаха которой текли слюнки. В Сан-Диего у меня был доступ к лучшей мексиканской еде, но это карне асада было одним из лучших, что я пробовал. (*Карне асада — мексиканское блюдо, представляющее собой тонко нарезанную говядину, замаринованную и обжаренную на гриле или открытом огне)

— Даже вредную еду вы умудряетесь подавать по пятизвездочному уровню, — заметил я между укусами.

Фэллон зачерпнула себе порцию, и выражение удовольствия на ее лице снова свело меня с ума. Я был благодарен столу, что он скрывал реакцию моего тела на нее.

— Сначала Франсуа был в ужасе от одной только идеи подавать «вредную еду», — рассказала она. — Он говорил, что он шеф с мишленовской звездой и у него есть стандарты. Но тогда папа пригрозил нанять второго шефа и дать ему равные права на кухне. Франсуа сдался, как замок из песка под волной. Теперь он сам составляет меню, но всю еду, которую он считает недостойной своих рук, готовит один из су-шефов — Рен.

— Снимаю шляпу перед шефом Реном — он знает, что делает, — сказал я, наблюдая, как Тео запихивает в рот очередной кренделек. — Но боюсь, что после такого позднего перекуса этот парень уже никогда не захочет есть что-то здоровое на ужин.

— Здоро… здоро-здоро воняет. Овощи воняют, — печально покачал головой Тео.

— Спорим, я смогу тебя переубедить, — сказала Фэллон.

Я простонал — знал, что Тео разорвет ее на куски. Мальчишка ненавидел овощи — красные, зеленые, оранжевые, любые.

— Спорим? — в глазах Тео закрутились шестеренки. Я видел, как он вспоминает все споры, что мы уже вели и которые я с треском проигрывал. — Если я выиграю, будет приз?

— Ты не знаешь, с кем связалась, — предупредил я Фэллон. Она лишь одарила меня лукавой улыбкой.

— Чего ты хочешь, если выиграешь?

— Щенка! — выкрикнул он, взметнув руку, а потом взглянул на пустое место, где обычно сидела его плюшевая игрушка. Он чуть не расплакался, когда пришлось оставить Песика дома, и мы с Фэллон едва уговорили его отправиться в это приключение без него.

Лицо Фэллон смягчилось, и у меня внутри все сжалось.

— Никаких собак, Фэллон.

Они оба уставились на меня с видом, будто я главный зануда в мире. Я понимал — в итоге я проиграю эту битву. Тео все равно получит своего чертова щенка. Но прежде чем согласиться, мне нужно было понять, как я справлюсь — и с ним, и с собакой, если меня снова отправят в командировку.

— А как насчет того, что если ты выиграешь, я позволю тебе назвать жеребенка, который вот-вот родится? — предложила она.

— Жере… чего? — нахмурился Тео.

— Малыш лошади, — пояснил я.

Лицо Тео просияло.

— Это будет моя?

Улыбка Фэллон стала еще шире.

— Чтобы выиграть целую лошадь, тебе придется съесть очень много овощей. Но навещать ее можно будет в любое время. А когда она вырастет и мы ее обучим, ты сможешь на ней кататься.

Лицо Тео превратилось в сплошную улыбку.

— Я выиграю! Я ненавижу овощи!

— А что получит Фэллон, если победит она? — спросил я его.

Он задумался.

— Я нарисую для нее рисунок. Папа всегда говорил, что я очень хорошо рисую.

Я уже открыл рот, чтобы сказать, что это неравноценная ставка, но Фэллон протянула руку, и они пожали друг другу ладони.

А через четыре часа, после ужина в ресторане отеля, когда Тео попробовал маленький десерт и влюбился в него, а потом узнал, что в нем куча овощей, — он выполнил свою часть спора. Чуть позже он сидел за кофейным столиком в доме Фэллон, сонно рисуя, а когда закончил, забрался на диван между нами и протянул ей рисунок.