— Будущий солдат? — заглядывает в конверт Савицкий, одобрительно кивая. — Сразу видно чей сын. Подрастёт и займёт место отца.

Не хотелось бы. Увидев своими глазами смерть Дрона, мои взгляды на службу претерпели изменения. Может, спустя годы страх пройдёт, но сейчас я похожа на мать-наседку, боящуюся оставить кроху без присмотра. Даже Дав стал называть меня курочкой, когда застаёт склонённой над спящим малышом.

Покинув генерала, королём вечеринки становится Андрюша. За право подержать его развернулись шуточные баталии, словно вокруг меня дети, а не взрослые, серьёзные мужики. Конечно побеждает Давид, отходив по ногам и рукам парней костылями. Теперь я знаю, зачем он взял их с собой.

В честь повышения мы всей гурьбой заваливаемся к нам. Там на таймере стоит в духовке расхваленное мясо, а в чугунке ждёт своего звёздного часа плов. Нам есть чего отпраздновать и обсудить. Никто не говорит, но все знают с чьей подачи развернулась деятельность в министерстве. Не представляю, чем она закончится, но хотелось бы, чтобы все твари получили по заслугам.

— Слышали что-нибудь о гуреевских снайперах? — с набитым ртом интересуется Митяй, обводя взглядом всех по кругу.

— Единственная информация, что их направили в Сомали. От Шамиля все быстро открестились, предоставив рапорт об увольнение задним числом, — отрывается от тарелки Давид, покручивая в напряжённых пальцах нож и вилку. — Самое смешное, что все причастные оказались с такими же рапортами. Даже из нашего подразделения. И все выжившие, как один, твердят о предложение заработать на охранном объекте. С заказчиком напрямую не общались, инструкции пришли сообщением, деньги капнули на карточку. Переводы осуществлялись с офшорного счёта и идентификации не подлежат.

— Гадёныши хорошо подготовились, — высказывает своё мнение Ким. — Куда не ткни, везде обрыв. Ощущение, что орудует целая организация, а не внебрачный сынок с неизвестным дядей.

— Не хотел говорить раньше, чем получу подтверждение, но уровень организации, похоже, посерьёзнее министерской, — понижает голос Дав, как будто боится прослушки. — Только правительственные мамонты в состояние вздрючить наших кабинетников.

На некоторое время виснет тишина. Все молча обдумывают сказанное Анжиевым. Мы с ним не обсуждали возможности моего отца даже после обещания со всем разобраться. Страшно подумать, что за власть у Безрукова и чем он за неё заплатил. Хотя, чем я знаю. На жертвенный алтарь была положена любимая женщина и моё детство.

— Намекаешь на всемогущего Романа Алексеевича и его такого же всесильного конкурента? — переходит на шёпот Саня, но его шипение больше похоже на простуженный гудок паровоза.

Из переносной люльки ему вторит Андрюша, тихо подвывая и прося долгожданную порцию смеси. Дав сразу подхватывает его на руки, кивает мне, что с памперсами справится сам, и под одобрительные взгляды уходит в детскую. Выверенными движениями грею воду, засыпаю порошок и, на ходу взбалтывая бутылочку, присоединяюсь к нему.

Я сожалею, что из-за чьих-то долбанных игр у меня пропало молоко и возможность кормить сына грудью. Да что там, я в бешенстве и хочу, чтобы отец взыскал с этих ублюдков по максимуму. Конечно, понесённые потери взыскание не возместит, но, возможно, спасёт в будущем ни одну жизнь.

— Андрейка, на удивление, сегодня хорошо себя ведёт, — замечает Давид, натягивая на него чистые ползунки и носочки. — Надо было давно парней позвать. Он у нас, оказывается, показушник.

Принимаю нашу радость, сажусь в удобное кресло и подношу бутылочку, наблюдая, как с звонким чмоканьем малыш присасывается к соске. Сегодня он, действительно, спокойнее. Не волнуется и не захлёбывается во время еды, глотает размеренно и не дерёт дёснами силикон. То ли его накрыло нашими положительными эмоциями, то ли Давид прав, и Андрюша позирует перед гостями.

Покормив сына, мы возвращаемся к ребятам. За столом уже воцарилась лёгкая атмосфера без тяжёлых тем и трепещущих разговоров. Каждый в красках рассказывает, чем занимался прошедшие дни после выписки, потом делится планами на будущее, а после вносит предложение для совместного отдыха летом.

Странно, но смех, шутки и споры совсем не беспокоят Андрюшу. К концу вечера он настолько вымотался от внимания, что проспал кормление и не просится на руки. Мы не трогаем его и, проводив парней, быстро убираем со стола, чтобы урвать часть ночи для себя.

Не нужно говорить о предстоящем. Достаточно взглядов и случайных касаний, чтобы воздух начал искрить и плавиться. Дав уступает мне ванную, пока сам расстилает постель. Когда я выхожу, обмотавшись полотенцем, мы сталкиваемся в коридоре, где вдруг стало очень мало места.

— Я быстро, — хрипит Давид, заправляя выбившуюся прядь мне за ухо и невзначай проводя по скуле.

— Я тебя жду, — вторю ему севшим голосом, напрягая от возбуждения ноги.

Надеваю свою самую сексуальную сорочку из тонкого кружева, распускаю волосы и придирчиво рассматриваю себя в зеркале. После родов грудь стала больше и сочнее, привлекая всё внимание на себя. Если где-то и остались несовершенства, то их скрывает полумрак.

Слышу, как перестаёт шуметь вода, как с щелчком закрывается дверь, как шуршат по ламинату шаги. Не поворачиваюсь. Жду, когда Дав подойдёт и затянет меня в общее пламя. Он так и делает. Прижимается со спины абсолютно голым телом. Бесстыдник. Кажется, я краснею от макушки до пят, хоть и никогда не была скромницей.

— Ты самая красивая женщина во вселенной, — шепчет в ухо, цепляя мочку зубами и слегка прикусывая. — Не представляешь, как давно я хочу тебя.

Разворачиваюсь в его объятиях, приподнимаюсь на мысках и тянусь к нему за поцелуем. Дав впивается в губы, проходит по ним языком и с рыком углубляется, сплетаясь с моим. Мы в каком-то хаотичном танце пересекаем спальню, сносим стул, натыкаемся на, непонятно откуда взявшийся, комод и падаем на кровать. Моя сорочка не выдерживает напора Давида и минуты, оставшись валяться где-то на полу.

Его мощь вдавливает меня в матрас, руки жадно блуждают по окружностям, тяжёлое дыхание шпарит кипятком, влажные губы разрисовывают чувствительную кожу. Провожу ладонями по крепкой спине, поглаживаю россыпь пулевых отверстий. Эти отметины появились ради меня, и от этого они бесценны.

— Прости, долгой прелюдии не будет, — несдержанно сминает Дав грудь, раздвигая коленями мои ноги. — Залюблю тебя потом, а сейчас просто трахну.

Тяну его на себя и приподнимаю навстречу бёдра. Мне долгие ласки тоже не нужны — завелась в процессе уборки посуды. Дав обхватывает ягодицы пятернёй, с благодарностью впивается в губы и одним махом насаживает на себя, прошивая, кажется, до бьющегося сердца.

Судорожно делаю вдох, выгибаюсь в спине, сдерживаю рвущийся стон, распадаясь от наполненности. Слишком много, слишком чувственно, слишком горячо. Давид приходит в движение, и становится слишком всего. Мощный удар выбивает душу, а вместе с ней и сдавленный крик.

Ощущение, что я пульсирую каждой клеточкой, готовой вот-вот взорваться, сгораю от огня, чтобы снова возродиться. Вцепляюсь зубами в его плечо и смыкаю челюсть, когда судорога пронизывает низ живота и поднимается по позвоночнику.

В рёбра лупит мотор, то ли мой, то ли его, в глазах яркие вспышки фейерверков, в крови неизвестная субстанция, похожая на лаву. Давид догоняет меня через пару толчков, с хрипом выплёскиваясь на бёдра.

Мы так и проваливаемся в сон. Липкие, потные, удовлетворённые и сплетённые в один узел. На границе царства Морфея закрадывается мысль. Я ведь согласна чуть позже выйти за него замуж и готова подумать о статусе Андрюши.

Рената

Острые камни впиваются в ещё плоский живот, мешая удобнее лечь и занять позицию. Но я лежу на твёрдой, угловатой поверхности, не обращая внимание на дискомфорт тошноту и головокружение. Руки уверенно удерживают приклад любимой винтовки, глаз привычно сосредотачивается на шкале оптического прицела, сканируя песчаную рябь и редкий сухостой, доходящий до границы белокаменного забора. За ним больше года прячется моя цель, которая вот-вот проститься с жизнью.