— Стыдно, что пойдёшь на мелодраму? — картинно удивляется Рената, расширяя глаза и подпирая ладошками щёки. — Или стесняешься сидеть рядом с бегемотом?

Болошова может сколько угодно строить из себя терминатора, но женщина в ней всё равно прорывается. Что это только что было? Флирт? Напрашивание на комплимент? Подсознательная потребность нравиться и получать дозу восхищения?

— До бегемота тебе далеко. Я знаю. Видел с расстояния в пять метров, — подхватываю Блошку под талию и веду дальше, жадно вдыхая ванильную сладость. С тех пор, как на завтрак у нас свежая выпечка, Рената постоянно пахнет сдобой, вызывая у меня сумасшедшее слюноотделение. — Зубы и попа у тебя явно красивее.

— Фу, Дав. Ощущаю себя лошадью на базаре, — смеётся Блошка и в порыве мимолётного веселья кладёт голову мне на плечо, слегка прижимаясь к боку.

Задерживаю дыхание и впитываю в себя близость. Кровь с гулом несётся по венам и взрывается в каждой клеточке мозга. Примерно так я себя чувствовал в момент контузии. Шум в ушах, вязкое онемение языка, рой мошкары в глазах. Почти как тогда, только плюсом идёт наполнение медовой сладостью и карамельным послевкусием от ошалелого головокружения.

— Очень привлекательная лошадка, — качаю головой и делаю полноценный вдох. — Вон магазин для беременных. Пойдём подберём на твой круп попону.

Нехотя отпускаю Ренату бродить между стеллажами и, сев на диванчик, наблюдаю, как она исчезает за дверью примерочной. Несколько раз она выходит и демонстрирует мешковатые балахоны и широкие штаны, но в результате останавливается на трикотажном платье, сексуально обтягивающим живот.

— Останься в нём, — прошу её, пока Блошка крутится перед большим зеркалом, рассматривая со всех сторон себя. — Оно подчёркивает твою хрупкость и утончённость.

Знаю, что несу какой-то радужный бред, но он сам материализуется в черепной коробке и слетает с языка. По щекам Ренаты ползёт румянец, ресницы смущённо опускаются вниз, уголки губ дёргаются в еле заметном подобие улыбки. Красивая. Она всегда была такой — яркая, неземная, как будто из другого мира. Большие глаза цвета тёмного шоколада и золотые лучи в них, когда лицо светлеет от счастья.

— Уговорил, — соглашается Рената и осторожно снимает бирку с ценником. — Возьму ещё брюки и свитер на вырост.

Расплатившись, относим покупки в машину, занимаем столик в кафе, и я иду заполнять подносы вредной едой. Странное дело, вроде приятно проводим время, шутим, смеёмся, собираемся в кино, но у меня почему-то покалывает затылок и на хребте встаёт дыбом шерсть. Ощущение, что меня кто-то держит на прицеле с момента, как мы пересекли фуд-корт.

Оглядываюсь, машу рукой Ренате, а сам сканирую пространство и покупателей. Вычленить из толпы подозрительный объект практически невозможно. Среди гуляющих попадаются такие фрики, что их сразу хочется пристрелить. Не зацепившись за что-либо значимое, беру калорийный перекус и возвращаюсь к Блошке, на всякий случай садясь так, чтобы прикрыть её от людей.

— Всё откармливаешь меня, — с ужасом смотрит она на поднос, хватает картошку фри, суёт её в рот и растекается от удовольствия. — Сладенького чего-нибудь взял?

— Взял, — переставляю коробочки и откапываю кусок шоколадного торта в прозрачном контейнере. — Там ещё пончики в сахарной пудре.

— А чесночный соус? — разгорается жадность в глазах Ренаты.

— А как же места для поцелуев? — дразню её, отыскивая запрашиваемый блистер.

Потом мы берём большое ведро попкорна на двоих, и, как подростки, покупаем билеты на последний ряд. Кассир провожает нас прищуренным взглядом, не догадываясь, что для своей спутницы я пока всего лишь старший брат. Подмигиваю ей, обнимаю за плечи Блошку и играю роль до конца.

Если меня кто-нибудь спросит о чём фильм, я не смогу описать ни одной сцены. Всё моё внимание принадлежит Ренате, хрустящей карамельными шариками и напряжённо следящей за экраном. В процессе она шмыгает носом и стряхивает слезу, а на финальных кадрах кладёт голову мне на плечо и улыбается.

Сейчас я готов взять билеты на все последующие мелодрамы, лишь бы сегодняшний день был бесконечен. Позволяю себе помечтать и представить, что это свидание, перехватываю её руку, подношу к губам и, забывшись, впечатываюсь губами в тыльную сторону ладони. Идиот!

— Ты чего?! — громко возмущается Рената, дёргает рукой и окидывает меня отрезвляющей злостью. — Охренел, командир?! Был бы Дрон жив, начистил бы тебе морду!

Она бросает мне в грудь пустое ведро, срывается с места и растворяется в галдящей толпе, движущейся к выходу. Несусь за ней, отслеживая траекторию побега. Торможу перед многодетной мамашей с выводком, пропускаю их и теряю из вида Блошку.

Действую, исходя из женской логики. Ближайший выход, стоянка такси, мокрый асфальт, тонированный автомобиль. Снова шерсть встаёт дыбом, нервный тик дёргает глаз, грудь печёт от плохого предчувствия, пальцы скребут по отсутствующей кобуре. На каком-то интуитивном чутье поворачиваю голову и вижу её. Бежит вдоль дороги, а ей наперерез выворачивает тонированный автомобиль.

— Блошка! Ложись! — кричу, срывая голосовые связки.

Перепрыгиваю жёлтый капот, краем глаза фиксируя происходящее, словно меня поместили в кадр ужасного кино. Визг тормозов, стекло, медленно ползущее вниз, чёрное дуло автомата, направленное на Ренату, растерянность на лице.

Мне не хватает каких-то пары секунд, чтобы убрать её с линии огня. Я успеваю только закрыть собой и принимаю очередь на себя. Боли нет. Есть лишь страх, прошивающий пулями как решето. Блошка дёргается, прижимается ко мне, а на её груди расцветают алые цветы.

— Дав, — шевелятся её губы, а из уголка рта стекает красная слюна, — прости, — и меня накрывает темнота.

Рената

Всё-таки странная штука жизнь. На протяжение долгих месяцев я училась существовать без Андрея, пыталась отпустить его, а он сейчас передо мной такой же, как в последний наш день. Хотя нет, не такой. В нём отсутствуют напряжение, раздражение, готовность к прыжку. Полное умиротворение, будто Дрон лишён элементарных человеческих эмоций — злости, недоверия, жадности, ненависти.

Он сидит в густой и сочной траве, хотя за окном почти зима, крутит в пальцах полевую ромашку и придерживает рукой удочку, с интересом наблюдая за поплавком. Тот лениво плавает по поверхности прозрачного озера с зеркальным отражением облаков.

— Рад, что тебя спасли, Рената, — ровно произносит Андрей, а мне от его безэмоциональности становится не по себе. И это его «Рената». Он никогда не называл меня по имени наедине. Только малыш. С пяти лет, как мы встретились.

— И я рада видеть тебя, — кривлю губы в улыбке, но выходит какая-то жалкая гримаса. — Как ты?

— Хорошо, — пожимает плечами Дрон и кивает на озеро. — Оказывается, рыбалка очень захватывающее занятие. Можно спокойно посидеть, без суеты подумать о бренности, помечтать о недостижимом.

— И о чём же ты мечтаешь, Андрей? — всматриваюсь в него, выискивая чего-нибудь настоящее, и ничего не нахожу.

— Поймать большую рыбу, — закатывает к небу глаза Дрон, поигрывая ромашкой. — Сколько здесь сижу, а попадается только мелочь.

— И что ты с ней делаешь? — на автомате интересуюсь, хотя хочется упасть на землю, свернуться и ослабить острую боль в груди от стянувшегося узла.

— Отпускаю обратно.

Андрей улыбается и переводит взгляд на поплавок, который начинает дёргаться, светиться и издавать писк, усиливающий тональность с каждой секундой. Зелень и прозрачность озера идёт рябью, размывается в сгустках тумана, набирающего темноту.

Я уже не вижу ни Дрона, ни травы, ни грёбанной удочки, а писк увеличивает обороты, мажет по ушам, отбивает ритм в висках. Кажется, от него пульсирует в груди, забивает дыхание и тянет в животе. Концентрируюсь на тянущей боли и чёрная паника накрывает с головой.

Совсем не чувствую привычную тяжесть малыша, активные толчки и его присутствие. Крик рвёт лёгкие, царапает гортань, спотыкается на выходе и выплёвывается бессильным шипением, словно перекачали воздух в баллон и проткнули раскалённой иглой. Он пыхтит, напрягается, а края дырочки запаяны и не рвутся дальше, чтобы освободить лишнее из плена резины.